Анжела смотрела на них, потом на Марка, и в её глазах была грусть. Но она ничего не сказала. Вместо этого она повернулась к плите.

— Вам всем, а особенно тебе, Марк, нужен горячий, крепкий, сладкий чай, — сказала она деловым тоном, от которого стало чуть спокойнее. — И немедленно. Лёха, найди, пожалуйста, чистый плед. Рома, открой окно, проветри, а потом помоги мне убрать здесь.

Её спокойный, взятый под контроль ужас действовал лучше любых криков. Лёха двинулся исполнять просьбу. Рома, всё ещё хмурый, но уже без прежней ярости, потянулся к створке окна. Анжела наполнила чайник, поставила его на огонь. Звук закипающей воды, привычные хлопоты — они вернули кухню из измерения кошмара обратно в реальность, тяжёлую, но живую.

Шторм сидел с закрытыми глазами. Слова о смерти Риты отскакивали от него. Ни жалости, ни облегчения он не чувствовал. Только пустоту. Но в этой пустоте уже не было прежнего, панического желания заполнить её алкоголем. Было лишь ледяное, тотальное истощение. Он дошёл до предела. Его привязали к батарее. Вылили его алкоголь. Ему сообщили о смерти того, кто был его самым большим грехом и ошибкой. Дальше, казалось, уже некуда. Кроме, возможно, тишины.

Он почувствовал, как Анжела накрывает его плечи мягким, тёплым пледом. Потом в его руку вложили горячую кружку.

— Пей. Маленькими глотками, — сказал её голос где-то рядом.

Он послушался. Сладкий, обжигающий чай обжёг губы, сполз по горлу, разлился теплом внутри.

Потом, через силу, его переодели в чистую, сухую одежду. Переселили с коляски на раскладушку, которую принёс Лёха и поставил в гостиной. Коляску откатили подальше.

— Спи, — сказала Анжела, поправляя под ним одеяло. — Просто спи. Завтра будет новый день.

Шторм не ответил. Он лежал на спине, глядя в потолок, где играли отсветы уличных фонарей. Рука сама потянулась к шее, нащупала холодный металл подвески. Он не снял её, а сжал кулон в ладони, чувствуя, как края впиваются в кожу. Больно.

Он услышал, как в кухне тихо разговаривают Лёха, Рома и Анжела. И тогда, впервые за многие недели, в кромешной тьме его внутренней вселенной не вспыхнула спасительная искра надежды. Нет. Но появилась другая точка. Точка молчаливого принятия. Принятия того, что путь назад закрыт. Принятия того, что некоторые потери окончательны. Принятия того, что даже в самом жалком, разбитом состоянии у него есть те, кто привяжет его к батарее, чтобы не дать пропасть, и те, кто развяжет, чтобы не дать сломаться.

Он закрыл глаза. И, ведомый теплом чая внутри и тихим дыханием друзей снаружи, наконец, провалился не в алкогольное беспамятство, а в тяжёлый, но чистый, без сновидений, сон.

Ночь медленно катилась к рассвету. Самая тёмная часть — позади.

Тбилиси. Раннее утро.

Первые лучи солнца только начинали золотить вершины гор, окружающих город, и цеплялись за черепичные крыши старого квартала. В квартире на тихой улице, где окна выходили в небольшой, заросший виноградом двор, было прохладно и тихо.

Дилара лежала на жёстком диване в гостиной, укрывшись тонким шерстяным пледом. Она не спала. Сон стал редким и тревожным гостем.

Резко, оглушительно в тишине, зазвонил телефон. Она сбросила плед, босиком подошла к тумбочке у стены. На дисплее светился номер Анжелы.

— Алло? — её голос прозвучал сипло от недавнего молчания.

— Диля…

— Анжелка… — выдохнула она. — Что… что случилось? С тобой, Лёхой, Ромой, Ваней что-то случилось?..

— С Лёхой всё в порядке. Со мной, с Ромой — тоже. И с Ваней тоже. Звоню… звоню о Марке.

Имя, произнесённое вслух, отозвалось в Диларе острой, физической болью, как будто в её зажившую, казалось бы, рану воткнули раскалённую спицу. Она зажмурилась.

— Зачем? — спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, ледяным. — У нас нет общих тем. Больше нет.

— Диля, послушай меня. Пожалуйста. Я бы не звонила, если бы не было… критически важно. Для него. И, возможно, для тебя тоже.

Анжела сделала паузу, собираясь с мыслями. Дилара молчала, сжимая трубку так, что костяшки пальцев побелели.

— Он попал в аварию. Глупая, ужасная авария. Он… он спас ребёнка, выскочившего на дорогу. Сам чудом выжил. Но… у него компрессионный перелом позвоночника. Дилара, он в инвалидной коляске. Врачи говорят, шансы на то, что встанет, минимальны.

Воздух вырвался из лёгких Дилары одним коротким, беззвучным выдохом. Мир вокруг поплыл. Она медленно сползла по стене на пол, не чувствуя холодного линолеума под ногами. Инвалидная коляска. Марк. Сила, скорость, неукротимая мощь — в коляске. Её мозг отказывался это складывать в картину.

— Он… как он? — прошептала она, сама не зная, о чём спрашивает.

— Плохо, — честно сказала Анжела. — Очень плохо. Он женился на Рите, ты знала?

— Ч-что? — Дилару перекосило от нового удара.

— Да. От отчаяния, от боли. Это был акт самоуничтожения. Потом… потом выяснились страшные вещи про его отца. На его глазах убили Валеру. Марк всё это увидел. Он сломался окончательно. Рита ушла от него, как только узнала про диагноз. Назвала его овощем. А позавчера… — Анжела сделала глубокий вдох, — он устроил запой. Мы нашли его… в ужасном состоянии. Рома и Лёха привязали его к батарее, и Рома вылил весь алкоголь в раковину. Это было жестоко, но по-другому было нельзя.

Дилара слушала, и по её лицу текли слёзы. Тихие, безостановочные. Она представляла его. Одинокого. Привязанного. Униженного. Ту самую гордую, дикую силу, загнанную в угол собственного тела и разума. И это было невыносимо.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила она, и голос её срывался на шёпот. — Чтобы я пожалела его? Он сделал свой выбор. Он предал всё.

— Он предал тебя, — твёрдо сказала Анжела. — И я никогда не оправдываю его поступок. Это подлость, за которую он платит каждый день сполна. Но я знаю и другого Марка. Того, который готов был умереть на ринге ради победы. Того, который носил твою подвеску, не снимая. Того, чьи глаза оживали, только когда ты входила в комнату. Он сломлен, Дилара. Не просто физически. Духовно. В нём не осталось ничего. Ни злости, ни воли, ни даже отчаяния. Только пустота. И я… я звоню тебе не как психолог. И не как защитница Марка. Я звоню тебе как подруга. Которая видела, как вы смотрели друг на друга. Такое не исчезает. Даже через боль. Даже через предательство.

— Что я могу сделать? — крикнула Дилара в трубку, и в её голосе впервые прорвалась накопленная боль. — Приехать? Пожалеть? Я уже и так ради него всё бросила! Карьеру! Будущее! Себя! А он выбросил это, как мусор! Нет, Анжела. Нет.

— Я не прошу тебя приезжать, — мягко, но настойчиво сказала Анжела. — Я даже не знаю, нужно ли это ему сейчас. Он, возможно, не вынесет твоего взгляда. Я просто… сообщаю. Потому что ты имеешь право знать. Потому что то, что было между вами, даёт тебе это право. И даёт ему… ну, я не знаю. Может, просто знание, что ты в курсе, что-то изменит в его вселенной. Или в твоей.

Дилара сидела на полу, обхватив колени руками. Слёзы текли и текли, смывая тонкий слой равнодушия, под которым всё это время тлела незаживающая рана.

— Рита, — внезапно спросила она. — Где она?

Анжела снова помолчала.

— Погибла. Три дня назад. Пьяная авария. Она выходила из клуба с каким-то мажором, они на бешеной скорости врезались… Оба мгновенно.

Тишина в трубке стала ещё громче. Дилара не чувствовала ни радости, ни удовлетворения. Только леденящую пустоту и странное, щемящее чувство нелепости. Источник стольких страданий исчез вот так — банально и глупо. Будто и не было всей этой драмы.

— Он знает? — наконец спросила Дилара.

— Знает. Отреагировал цинично. «Пусть земля ей будет похуй». Но это не значит, что ему всё равно. Это значит, что ему слишком больно чувствовать что-либо ещё.

Дилара кивнула, словно Анжела могла это видеть. Потом медленно поднялась с пола. Ноги дрожали.

— Спасибо, что позвонила, Анжел, — сказала она устало. — Правда. Но… я не могу. Я не могу даже думать об этом. Каждый раз, когда я вспоминаю, я снова там, в том коридоре, и вижу… — её голос оборвался.