Удар пришёлся точно в её дверь. Смерть была мгновенной. Даже боли она не успела почувствовать. Одна секунда — пьяный восторг, злость, пустота. Следующая — абсолютная, вечная тишина.

Машина, превратившаяся в груду искорежённого металла, отрикошетила от отбойника и замерла посреди дороги, окутанная паром из разорванных шлангов и тишиной, которая вдруг стала оглушительной после рева мотора и музыки. Стаса, пристёгнутого и защищённого левой, дальней от удара стороной, выбросило подушкой безопасности. Он выжил. На несколько часов. До приезда скорой. До операции. До медленного угасания в реанимации от внутренних кровотечений и повреждений мозга. Его родители успели приехать. Успели заплатить лучшим врачам. Но не успели купить сыну вторую жизнь.

Так закончилась история Риты Костровой. Не с интригой, не с мастерским планом, а с глупой, банальной, пьяной аварией на пустой дороге. Последнее, что она чувствовала, — это прилив адреналина. Она так и ушла — в погоне за острыми ощущениями, которые должны были заполнить вечную пустоту внутри. И заполнили. Навсегда.

Вечер. Глубокая, беспросветная пора между днём и ночью, когда тени в квартире становились длинными и густыми.

Лёха и Рома поднимались по лестнице к квартире Валеры молча. Оба были на взводе, потому что Марк с утра не брал трубку.

— Дверь открыта? — пробормотал Лёха, видя, что она неплотно прикрыта.

— Нехороший знак, — отозвался Рома, и первым вошёл внутрь.

Запах ударил их сразу. Едкий, сладковато-горький дух перегара, смешанный с кисловатым запахом. В прихожей было темно, только отблеск уличного фонаря падал из гостиной.

Они прошли на кухню и замерли.

Картина, открывшаяся им, была выхвачена из самого мрачного фильма о падении. Марк сидел, вернее, полулежал в своей инвалидной коляске, откинув голову на грудь. Он спал тяжёлым, беспробудным, алкогольным сном. На шее, на грязной майке, болталась та самая серебристая подвеска с перчатками — жуткий, нелепый аксессуар к этому маскараду отчаяния.

Вокруг — пустые бутылки: две из-под водки, одна от виски валялись на полу, на столе. Ещё одна водка стояла на столе почти полная.

— Господи… — прошептал Лёха, проводя рукой по лицу. — Он же… он же совсем…

— Он допился, — глухо сказал Рома.

Он подошёл к Марку, наклонился, потряс его за плечо:

— Марк! Эй, Шторм! Просыпайся!

Шторм только бессмысленно забормотал что-то и повис головой ещё ниже. Дыхание было хриплым, прерывистым.

— Бесполезно, — сказал Лёха. — Он в отключке. Надо что-то делать. Вызывать скорую?

— Откачают и всё по новой, — отрезал Рома. Он выпрямился, оглядев кухню. Его взгляд упал на прочную нейлоновую верёвку, валявшуюся в углу. Потом он посмотрел на чугунную батарею под окном.

— Лёх, — сказал он тихо, но очень чётко. — Возьми ту верёвку. Привяжи его правую руку к батарее. Плотно, чтобы не вырвался.

Лёха смотрел на него, не понимая.

— Что? Ты с ума сошёл? Его привязать?!

— Именно! — Рома сверкнул глазами. — Видишь, в каком он состоянии? Он проснётся, первое дело — потянется за бутылкой. И всё по кругу.

— Это же издевательство…

— Это здравый смысл! — резко парировал Рома. — Я не позволю ему так сдохнуть в собственной блевотине! Не позволю!

Лёха колебался секунду, потом, стиснув зубы, кивнул. Он поднял верёвку. Они вдвоём подкатили коляску с бесчувственным Марком к батарее. Лёха, с отвращением на лице, но с решительными движениями, обмотал несколько раз запястье Марка и крепко привязал его к толстой трубе.

— Теперь отойди, — сказал Рома.

Он подошёл к столу. Взял почти полную бутылку водки. Открутил пробку. Затем, не торопясь, начал выливать её содержимое в раковину. Прозрачная жидкость с характерным запахом с шипением утекала в сток. Звук был громким в тишине кухни.

— Что ты делаешь? — ахнул Лёха.

— Показываю ему цену его выбора, — без эмоций ответил Рома. Он поставил пустую бутылку на стол с грохотом. Потом взял бутылку виски. И тоже вылил. Дорогой, выдержанный виски слился с водкой в канализации. Затем следующую. И следующую. Методично, театрально жестоко. Он создавал звуковое сопровождение для пробуждения — звон стекла, плеск жидкости, окончательное, бесповоротное опустошение.

Марк зашевелился. Сначала простонал. Потом попытался пошевелить головой. Его сознание, тонущее в спиртовом океане, медленно всплывало к болезненной поверхности реальности. Открыл глаза. Взгляд был мутным, невидящим. Он попытался пошевелить правой рукой, чтобы потереть лицо, и наткнулся на сопротивление. Медленно, с трудом, он повернул голову, уставившись на верёвку, туго стягивающую его запястье, и на батарею. Потом его взгляд пополз выше, встретился с ледяным, неумолимым взглядом Ромы, который тот впивал в него, стоя у раковины с последней пустой бутылкой в руке.

На лице Марка сначала было просто недоумение. Потом пришло осознание. И следом — ярость.

— Что… это? — хрипло выдавил он. Голос был разбитым.

— Это твоя новая реальность, брат, — спокойно сказал Рома. — Пока ты будешь искать спасения на дне бутылки, мы будем привязывать тебя к батарее и выливать эту отраву нахуй. Каждый раз. Понимаешь? Ты либо борешься, либо мы будем тебя вот так вот беречь. От тебя самого.

Шторм дёрнул рукой. Верёвка натянулась, но узел, завязанный Лёхой, не поддался. Бессилие, смешанное с диким унижением, захлестнуло его.

— Сука, отвяжи! — проревел он, и в его крике была вся накопившаяся боль. — Сволочи! Отвяжи меня немедленно!

— Не отвяжем, — стоял на своём Рома. — Пока не договоримся.

В этот момент в квартире послышались быстрые, лёгкие шаги. В дверном проёме кухни замерла Анжела. Она смотрела на сцену: Марк, привязанный, в ярости и похмелья; пустые бутылки на столе и в раковине; Лёха, стоящий в стороне с лицом, полным мучительного сочувствия; и Рома — судья и палач в одном лице. Её глаза, обычно такие добрые и понимающие, расширились от шока.

— Что вы делаете?! — воскликнула она, врываясь на кухню. — Вы с ума сошли! Это же пытки! Рома, немедленно развяжи его!

— Анжела, не лезь, — рявкнул Рома, но в его голосе уже появилась неуверенность перед сестрой.

— Я сказала — развяжи! — её голос зазвучал с непривычной твёрдостью. Она подошла к Марку, не обращая внимания на запах и беспорядок, и своими ловкими, тонкими пальцами принялась развязывать тугой узел. Лёха молча двинулся ей на помощь.

Рома стоял и смотрел, сжав кулаки.

Наконец, верёвка ослабла и упала на пол. Шторм резко дёрнул руку к себе, потирая покрасневшее запястье. Он дышал тяжело, ненавидящим взглядом провожая Рому.

— Спасибо, — хрипло бросил он Анжеле, не глядя на неё.

Анжела встала перед ним, блокируя его взгляд на Рому. Она изучала его лицо, его состояние. Потом её взгляд упал на подвеску. Что-то в её глазах дрогнуло.

— Марк… — начала она тихо. — Пока мы здесь… есть новость. Нехорошая.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

— Какая ещё новость? Мой биологический отец сдох? Если нет, то печально.

Анжела покачала головой, выбирая слова.

— Бывшая твоя. Рита. Её не стало. Сегодня ночью. Попала в страшную аварию. Пьяный водитель на огромной скорости… Они разбились насмерть. Оба.

В кухне повисла тишина. Лёха ахнул. Рома выдохнул:

— Блядь…

Марк смотрел на Анжелю несколько секунд, его мозг, затуманенный алкоголем и яростью, с трудом переваривал информацию.

— Пусть земля ей будет… похуй, — тихо, но очень чётко произнёс он. И откинулся на спинку коляски, закрыв глаза, как будто только что вынес смертный приговор не ей, а какой-то последней, надоедливой твари в своём прошлом.

Рома и Лёха переглянулись. И оба, не сговариваясь, коротко, беззвучно усмехнулись. Не от радости. А от горького, циничного понимания справедливости кармы. Эта девушка принесла столько боли, и её уход был столь же глупым, жестоким и бессмысленным, как и её жизнь. Не было в этой усмешке злорадства. Было лишь холодное признание факта: один токсичный призрак из прошлого Марка окончательно исчез.