— Глупо… Просто зацепилась… — выдавила она.

— Ничего глупого. Лёд — он такой, — отозвался Лёха, и его тон стал чуть мягче. Он снял с её ноги конёк, действуя осторожно, но уверенно. — Сейчас поможем. Можешь опереться на меня?

Он встал, предложив ей руку. Она взялась, её пальцы были холодными и дрожали. Он почувствовал, как она пытается не переносить вес на повреждённую ногу. Не раздумывая, он просто подхватил её на руки, как перышко. Она ахнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею руками.

— Эй! Я вообще-то тяжёлая…

— Я тебя умоляю, если бы я не смог тебя поднять, то я бы понял одно, что я слабак ещё тот, — он усмехнулся, коротко, и двинулся к выходу с льда. Лёха нёс её легко, его шаги были устойчивыми, несмотря на коньки.

Анжела притихла, прижавшись к его груди, её рыжие волосы пахли чем-то сладким, вроде кокоса и ванили. Она смотрела на его профиль, на сосредоточенное, решительное лицо, и в её глазах страх начал сменяться чем-то другим. Любопытством. Признательностью.

В мед. пункте дежурный врач, подтвердил диагноз: растяжение связок, несильное, но болезненное. Покой, холод, фиксация эластичным бинтом.

— Вам повезло, девушка, — ухмыльнулся врач, бинтуя щиколотку. — Наш капитан на руках ещё никого не уносил, — ответил врач подмигнув

Лёха покраснел, откашлялся. Анжела смущённо улыбнулась.

— Я в долгу перед капитаном, — сказала она тихо, глядя на Лёху.

Когда всё было позади, и она, опираясь на костыль выданный медпунктом, ковыляла к выходу, Лёха нагнал её.

— На машине довезу. В таком состоянии на такси или метро — это лишь пытка.

— Ты и так слишком много сделал…

— Анжела, давай без этого, — сказал он, и в его голосе снова мелькнули нотки капитана. Но глаза были мягкими. — Где живёшь?

Она сдалась, назвала адрес — недалеко, в одном из спальных районов. Дорога заняла минут двадцать. Сначала ехали молча. Лёха сосредоточенно вёл машину, Анжела смотрела в окно, гладя костыль.

— Я, наверное, выглядела полной дурой, которая решила после работы расслабиться на льду, — наконец проговорила она. — Спортивный психолог, который не может устоять на льду.

— Зато теперь ты на личном опыте знаете, через что проходят твои подопечные, — парировал Лёха.

Она рассмеялась. Звонко, искренне.

— Ты всегда так оперативно реагируешь?

— На травмы? Да. Привычка. Сам через многое прошёл, и ребят вытаскивал. Часть работы.

— Не только работы, — тихо сказала она. — Это настоящий человеческий поступок. Спасибо. Серьёзно.

Он кивнул, снова чувствуя лёгкую неловкость от похвалы. Подъехали к её дому — обычная пятиэтажка, но ухоженная.

— Довести до квартиры? — спросил он, заглушив двигатель.

— Если не сложно… Лифт, правда, не работает.

Он помог ей выйти, взял костыль, понёс её на руках до третьего этажа.

— Заходи, пожалуйста. Хоть на чашку чая или горячего шокалада, в знак благодарности. Я хоть и калека, но вскипятить чайник могу.

Он хотел отказаться — дела, тренировка. Но посмотрел на её зелёные, искренние глаза, на усталое, но благодарное лицо, и кивнул.

— Ненадолго.

Квартира была небольшой, уютной, с налётом лёгкого, творческого беспорядка. Книги на полках, несколько картин на стенах, мягкий плед на диване. Пахло корицей и старой бумагой.

— Садись, располагайся, — сказала Анжела, ковыляя к крошечной кухне. — Я быстро.

Лёха сел на диван, осматриваясь. Его взгляд упал на предмет, лежащий на книжной полке. Не вязался с обстановкой. Пара боксёрских перчаток. Старых, потрёпанных.

— Ты боксом что-ли занимаешься? — не удержался он, когда Анжела вернулась.

— Нет, это брата моего — Ромы. Ему двадцать один, он боксёр. Помешан на этом. — Она села в кресло напротив, осторожно положив больную ногу на пуфик. — После того как родители погибли многое изменилось.

Она сказала это просто, без пафоса, но Лёха почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

— Погибли? Мне так жаль…

— Авария. Года назад, до сих пор помню… Остались мы втроём. Я, Рома и младший наш, Ваня. Ему девятнадцать, учится на программиста и любитель мотоциклов. Вот и ютимся тут. Я должна быть рядом с ними всегда, как самая старшая…

Лёха слушал, и его собственные проблемы — недопонимание Марком, неудачный интерес к Диларе, давление спорта — вдруг показались мелкими, незначительными. Перед ним была девушка, которая несла на своих плечах груз, немыслимый для многих.

— Ты сильная, — сказал он наконец, и это была не пустая любезность.

— Ну, даже у сильных людей есть своя боль, — она слабо улыбнулась. — А ты, Алексей… Прости, Лёха? Так тебя все называют?

— Да. Лёха.

— Ты сегодня был именно таким… Решительным, надёжным. Спасибо тебе за это.

Они проговорили ещё час. О спорте, о психологии, о жизни. Разговор лился легко, без напряжения. Лёха, обычно осторожный в общении с новыми людьми, особенно с женщинами, раскрывался. Говорил о давлении капитанской повязки, о страхе подвести команду. Она слушала, кивала, задавала точные, умные вопросы. Не как психолог, а как человек.

Когда он наконец поднялся, чтобы уйти, было уже темно.

— Я… Можно, я позвоню? — спросил он у двери, чувствуя себя опять подростком. — Узнать там, как нога?

— Я буду ждать звонка, — ответила Анжела. И её улыбка была тёплой, настоящей.

Он шёл к своей машине, и в груди у него было странное, лёгкое, почти воздушное чувство. Встреча. Настоящая встреча. Не игра, не расчёт, не больное прошлое. Что-то чистое и новое. Имя этому чему-то новому была — Анжела.

Воздух в зале был накалён до предела, но не от жары. От энергии. Сегодня был день спаррингов. Гул голосов, лязг цепей, рёв тренеров, глухие удары по мешкам — всё сливалось в единую симфонию насилия. Марк стоял в своём углу, бинтуя кисти. Его лицо было сосредоточенным маской. После того провального вечера в парке он ушёл в работу с удвоенной, почти саморазрушительной силой. Тренировки, спарринги, бесконечная возня с Динамитом. Даже Дымок, обычно требующий внимания, получал его по остаточному принципу. Боль была лекарством. Знакомым, горьким, но действенным.

— Шторм, к тебе новичок, — кивнул Валера в сторону ринга. — Парень рвётся в бой. Кисляков Роман. Я его называю теперь «Кислая Ромашка». Смотри, не размажь сильно.

Шторм кивнул, взглянул на того, с кем предстояло драться. Парень стоял у противоположных канатов. Лет двадцати с небольшим, крепкого телосложения, с широкими плечами и взглядом, чуть рыжий, коротко стриженный и с темно-зелёными глазами. Он нервно переминался с ноги на ногу, бросая на Марка быстрые, оценивающие взгляды.

Они сошлись в центре ринга. Рефери дал последние наставления.

Гонг.

Рома, ринулся в атаку сразу, как выпущенная из лука стрела. Его удары были размашистыми, мощными, но грубыми. Шторм уходил, уклонялся, ставил блоки. Он чувствовал силу в этих ударах — парень не зря был крепко сбит. Но не было дисциплины. Не было расчёта.

— Не спи, старик! Держись! — кричал Рома, пропуская точный джеб Марка в лицо. Его голова дёрнулась назад, но он даже не заморгал, снова рванув вперёд.

Шторм почувствовал знакомый привкус — не крови, а раздражения. Он пропустил несколько ударов по корпусу, почувствовав тупой отзвук в рёбрах. Хорошо. Проснулся.

Он изменил тактику. Перестал отходить. Начал встречать Рому в ближнем бою. Короткие, хлёсткие апперкоты в печень, жёсткие блоки, сковывающие атаки. Рома заёрзал, его дыхание стало хриплым. Он пытался клинчевать, но Шторм был сильнее, выворачивался, наносил точные акцентированные удары.

В третьем раунде Рома, уже изрядно потрёпанный, но не сломленный, пошёл в свою коронную — дикий, почти неконтролируемый размах справа. Марк увидел его за милю. Он сделал шаг вперёд, внутрь замаха, и нанёс короткий, как выстрел, контролируемый правый хук в челюсть. Не со всей силы. Но достаточно.

Рома споткнулся, отлетел к канатам, удержался. Он тряхнул головой, в его глазах стояли не боль, а ярость и уважение. Он кивнул Марку, признавая удар.