— Марк… — прошептала она, ошеломлённая. — Что это?

Он стоял позади неё, в дверном проёме. Снял пиджак, галстук болтался на расстёгнутой рубашке.

— Компенсация, — тихо сказал он. Его голос был непривычно напряжённым. — За то, что у тебя никогда не было нормального свидания. За то, что наш роман начался с боёв, драк и больницы. Я… хотел сделать что-то красивое. Только для нас.

Она обернулась к нему. В мерцании свечей его лицо казалось моложе и старше одновременно. Глаза, такие глубокие и серьёзные, смотрели на неё с такой концентрацией, что у неё перехватило дыхание.

— Это… невероятно, — она сделала шаг в комнату, и лепестки мягко зашуршали под её босыми ногами. Она подняла один, поднесла к лицу. — Пионы. Ты помнишь…

— Я всё помню, — сказал он просто.

Он не двинулся с места, словно боясь разрушить эту хрупкую картину. Она прошла в центр комнаты, медленно поворачиваясь, вдыхая аромат, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Это было слишком прекрасно, слишком внезапно. После шумной свадьбы — такая тихая, спокойная красота.

— Спасибо, — сказала она, и голос её дрогнул. — Это самое красивое, что кто-либо для меня делал.

Тогда он наконец сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он шёл по лепесткам к ней, и его походка, всё ещё не идеальная, слегка хромающая, в этот момент казалась ей самой мужественной и красивой на свете. Он остановился перед ней, совсем близко.

— Кошка, — начал он, и его голос предательски сломался. Он сглотнул, попытался снова. — Эти пять месяцев… нет, больше. С того момента, как ты появилась в моей жизни. Ты вернула меня к жизни. Ты показала мне, что даже из самого дерьма можно вылепить что-то стоящее, если есть ради кого это делать. Только вот я это сломал однажды… — Шторм замолчал, ища слова. Она смотрела на него, не дыша, предчувствуя что-то огромное, что нависло в воздухе между ними. — Я знаю, что я не идеал, — продолжал он, и его рука непроизвольно потянулась к подвеске на шее. — Я упрямый, у меня прошлое, от которого тошнит. У меня нет денег, карьеры, будущего, которое можно пообещать. Всё, что у меня есть… это ты. И я не могу пообещать тебе лёгкую жизнь. Но я могу обещать тебе одно.

Он сделал глубокий, решающий вдох. И тогда, медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц и, кажется, всего своего существа, он опустился на одно колено. Не изящно, а тяжело, с глухим стуком, опершись одной рукой о пол, чтобы удержать равновесие.

Дилара ахнула, прикрыв рот ладонью. Глаза её расширились, наполнились слезами, которые тут же выкатились и потекли по щекам, оставляя блестящие дорожки в свете свечей.

Марк, не отрывая от неё взгляда, другой рукой полез в карман брюк. Он достал маленькую бархатную, чёрную коробочку. Рука его дрожала. Он щёлкнул крышкой.

Внутри, в свете пламени, вспыхнул и заиграл десятками крошечных огней не огромный бриллиант, а скромное, но невероятно изящное кольцо. Тонкая платиновая полоска, а на ней — не камень, а миниатюрное, идеально выполненное ледяное сердце.

— Я не мог найти ничего, что подошло бы тебе больше, — хрипло проговорил он, глядя на кольцо, а не на неё, словно боясь её реакции. — Дилара Сафина. Ты… ты согласишься провести со мной остаток этой сложной, непредсказуемой, иногда дерьмовой, но нашей жизни? Согласишься быть моей женой? Я буду бороться за нас каждый день. Буду вставать, даже когда не смогу. Буду стараться быть тем человеком, которого ты заслуживаешь. Обещаю.

Тишина в комнате была абсолютной, нарушаемой лишь трепетом пламени и их прерывистым дыханием. Дилара смотрела то на его лицо, искажённое мучительным ожиданием, то на кольцо — этот хрупкий, прекрасный символ их общей истории, боли, льда и возрождения.

Все мысли смешались в голове. Страх. Невероятная, душащая радость. Воспоминания о предательстве, о боли, которую он ей причинил. И воспоминания о последних месяцах — о его тихом упрямстве, о том, как он засыпал на её плече. Она видела его дно. И видела, как он, с её помощью, но СВОИМИ силами, карабкался из него.

Она не простила его до конца. Возможно, никогда и не простит. Но она любила его. Любила того сломленного, но не сломленного до конца парня, который сейчас стоял на колене перед ней, предлагая ей всё, что у него было — свою повреждённую, но верную душу.

Слёзы текли без остановки, но на её губах дрогнула улыбка. Маленькая, тёплая, как первое весеннее солнце.

— Да, — сказала она громче, уже смеясь сквозь слёзы. — Да, Марк Воронов. Я согласна. Встань, пожалуйста. Тебе же нельзя долго так стоять на колене.

Он не встал. Выдохнул со стоном облегчения, и его плечи дрогнули. Марк вынул кольцо из коробки дрожащими пальцами. Она протянула к нему левую руку, и он осторожно, благоговейно надел кольцо. Оно село идеально.

И только тогда он, ухватившись за её руку, поднялся. Тяжело, с усилием. И сразу же притянул её к себе. Она вписалась в его объятия, как недостающая часть. Они стояли среди моря лепестков и свечей, обнявшись так крепко, как будто боялись, что это видение вот-вот исчезнет.

Потом он наклонился и нашёл её губы. Поцелуй был не таким, как в больнице — не печать, не клятва. Он был глубоким, медленным, полным благодарности, обещания и той самой любви, которая родилась не в огне страсти, а в суровых буднях борьбы, в тихих вечерах, в совместной победе над отчаянием. В нём был вкус слёз, пионов и будущего.

Воздух в маленьком, уютном зале для торжественных регистраций ЗАГСа был густым от запаха свежих цветов, духов и приглушённого нервного напряжения. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, пойманные в хрустальные подвески люстры, рассыпались по стенам радужными зайчиками. Всё было готово. На столике регистратора уже лежали два обручальных кольца в бархатной коробочке. Сотрудница ЗАГСа, немолодая, с добрым усталым лицом, поглядывала на часы, стараясь не показывать вида.

Марк стоял у импровизированной арки, украшенной белыми розами и зелёными ветвями. Он был одет в новый тёмно-серый костюм, который сидел на его окрепшем, но всё ещё не вернувшем былой мощи теле почти идеально. Белая рубашка, галстук в тон костюму. В петлице — бутоньерка из маленькой белой розы. Он стоял прямо, опираясь на изящную, почти незаметную трость чёрного цвета. Лицо его было сосредоточенным, бледным. Взгляд прикован к двустворчатым дверям в конце зала.

За его спиной, на первых двух рядах стульев, сидели те, кто составлял теперь его мир.

Лёха, величественный и спокойный в идеально сидящем костюме, одной рукой обнимал Анжелу. Анжела, в красивом платье песочного цвета, скрывавшем уже заметную округлость живота, положила свою руку поверх его. Её лицо было светлым, но в глазах читалось лёгкое беспокойство. Она то и дело поглядывала на вход.

Рома сидел на краешке стула, как на ринге перед боем. Он был в пиджаке, который явно жалел о своей участи, и то и дело поправлял воротник рубашки. Его взгляд метался от Марка к дверям и обратно. Нога нервно подрагивала.

Ваня, прижавшийся к Роме, выглядел как юный герой на важной церемонии — гордый, но не знающий, куда деть руки. Он ловил каждый шорох.

Было тихо. Слишком тихо. Слышно было, как за окном проезжает трамвай, как где-то в здании хлопает дверь.

— Она что, застряла в пробке? — не выдержал шёпотом Рома, обращаясь больше к самому себе.

— У неё была запись в салоне, — так же тихо ответила Анжела, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Макияж, причёска… это всегда дольше, чем планируется. Успокойся.

— Да я спокоен, — буркнул Рома, но его сжатые кулаки говорили об обратном.

Лёха посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось семь минут. Он встретился взглядом с Анжелой, и в этом взгляде было полное взаимопонимание: «Всё в порядке. Она придёт».

Марк ничего не говорил. Он просто смотрел на дверь. Внутри него всё сжалось в тугой, ледяной ком. Разум твердил: «Салон, девчонки всегда опаздывают, ничего страшного». Но инстинкт, тот самый, звериный, что не раз спасал его на ринге, начинал тихо, настойчиво выть. Что-то не так. Она не была той, кто опаздывает на такое. Никогда.