— …да, на среду в семь вечера подходит. Отлично. Всего доброго. — Он отключился, отложил телефон и, увидев её, улыбнулся. Улыбка замерла на его лице, когда он заметил её бледность, широко раскрытые глаза и сжатые в кулак руки. — Анжелка? Что случилось?

Она подошла к нему, не говоря ни слова. Потом разжала ладонь. Белый пластиковый прямоугольник с двумя красными полосками лежал на её коже, как самое важное в мире послание.

Лёха смотрел на тест, потом на её лицо, снова на тест. Понимание медленно, как рассвет, проступило в его глазах. Они расширились. Его дыхание перехватило. Он осторожно, как будто боясь раздавить хрустальную вазу, взял тест из её руки, поднёс ближе, изучая.

— Это… — его голос сорвался. — Это… правда?

Анжела не могла говорить. Она только кивнула, и слёзы, наконец, покатились по её щекам.

Тогда Лёха встал. Медленно. Он положил тест на ноутбук, сделал шаг к ней. Его лицо преобразилось. Исчезла вся маска уверенного, собранного хоккеиста. Остался просто человек, потрясённый до глубины души. В его глазах засветилось что-то дикое, радостное, безумное и невероятно нежное.

— Правда? — переспросил он ещё раз, уже обнимая её за плечи.

— Правда, — выдохнула она, наконец найдя голос. — Лёш… я…

Он не дал ей договорить. Прижал её к себе так сильно, что она взвизгнула, но это был счастливый визг. Он поднял её на руки, закружил посреди гостиной, смеясь каким-то низким, счастливым смехом, в котором слышались и слёзы.

— Ты уверена? Надо к врачу! Завтра же! Нет, сегодня! — Он опустил её на пол, держа за лицо. — Боже… Анжела… мы… у нас будет…

— Да, — она смеялась и плакала одновременно, гладя его по щекам. — У нас будет малыш. Наш.

Он снова притянул её к себе, целуя в макушку, в лоб, в губы. В этот момент мир для них состоял только из двоих. Вернее, уже троих. Все страхи, все тени прошлого отступили перед этой новой, ослепительной реальностью.

Они стояли, обнявшись, в луче утреннего солнца, и будущее, которое ещё вчера казалось таким туманным и сложным, вдруг обрело чёткие, прекрасные и пугающие очертания. В нём было место всему: новой жизни в её животе.

Но где-то на краю этой светлой картины, как тёмное пятно, оставалась одна нерешённая судьба. Судьба человека, который не знал, что такое победа уже очень давно.

Квартира погрузилась в тишину, густую и тягучую, как сироп. Было воскресное позднее утро. Абсолютно все были заняты своими новыми, светлыми заботами. Шторм остался один. Наедине с четырьмя стенами, с пустотой внутри.

После вчерашней тренировки в зале тело ныло приятной, знакомой болью. Но эта боль была обманчива. Она говорила о работе мышц, о прогрессе. А внутри, в душе, была другая боль — тупая, бесконечная, как шум в ушах. И её не могли заглушить никакие физические усилия. Особенно сегодня. Особенно после того сна про Динамит и Дилару, который приходил к нему теперь почти каждую ночь, становясь всё ярче, всё реальнее, а пробуждение — всё мучительнее.

Он катился по квартире, и его рука снова и снова нащупывала на шее холодный металл подвески. Каждый раз это был как укол. Напоминание. Шторм подкатился к бару, где стояли две недопитые бутылки — водка и виски.

Марк взял бутылку виски. Открутил пробку. Запах ударил в нос, вызывая непроизвольное слюноотделение. Не от желания, а от памяти тела. Памяти о забвении.

Он пил. Не залпом, как тогда, а медленно, цедя сквозь зубы, растягивая удовольствие от отравы. Алкоголь обжигал, разливался теплом, начинал делать своё чёрное дело — размывать границы, приглушать внутреннего демона. Но сегодня демон был сильнее. Он шептал не только о Диларе, но и о его собственном ничтожестве. О коляске. О беспомощности. О друзьях, которые, в сущности, просто тянут обузу. О том, что этот «небольшой шанс» — всего лишь жестокая насмешка, продление агонии.

Шторм допил виски. Потом принялся за водку. Мир начал медленно плыть, краски становились грязными, мысли — обрывистыми и тягучими. Он катился в ванную, движимый смутным, навязчивым желанием. Очиститься? Смыть с себя всё? Или… уйти туда, где больше не будет боли?

Ванная комната была тесной, знакомой. Он включил свет, ослепительно яркий. Запер дверь. Подкатился к ванне. Стал набирать воду. Горячую. Очень горячую. Потом вылил под раковиной полфлакона пены для ванны, которая валялась здесь ещё со времён Риты. Пахло дешёвым, приторным лавандовым ароматом, который смешивался с запахом алкоголя от его дыхания.

Марк с трудом, вспотевший от усилий, перебрался с коляски на край ванны, потом сполз в воду. Он даже не разделся. Обжигающе горячая вода обняла его тело, забралась под одежду. Пена, густая и белая, покрыла поверхность воды, скрывая его ниже пояса. Горячо. Больно. Хорошо. Физическое ощущение перебивало душевное.

Он сидел так, прислонив голову к кафельной стене, глядя в потолок. В голове кружились обрывки: смех Дилары, рык Динамита, слова Валеры: «Держись, сынок…», холодные глаза Риты.

«Всё бессмысленно. Я — живой труп. Она счастлива где-то без меня. Они все будут счастливы без меня». Мысль оформилась с пугающей чёткостью. Не как порыв, а как холодное, взвешенное решение. Так уже не будет больно. Ни ему. Ни им.

Его взгляд упал на бритвенный станок, лежащий на полочке. Старый, одноразовый «Жиллет».

Марк потянулся, вода хлюпнула. Он взял станок. Пальцы, одеревеневшие от алкоголя и горячей воды, с трудом нащупали крепление. Надавил, покрутил. Пластиковый корпус хрустнул и разломился. В его пальцах осталось тонкое, острое лезвие. Оно блеснуло под ярким светом лампы.

Шторм посмотрел на своё левое запястье, лежащее на белой пене. Вены проступали синими нитями под бледной, почти прозрачной кожей. Он вспомнил, как однажды, ещё в подростковом возрасте, после снов, связанных с семьёй, думал об этом. Но тогда его остановила мысль о Валере. Теперь его ничто не останавливало.

Марк приложил лезвие. Холодок металла на коже. Глубокий вдох. И резкое, решительное движение.

Боль была острой, яркой, но короткой. Край лезвия вошёл глубоко. Он провёл им вдоль вены — быстро и глубоко. Из разреза, тёмно-багрового, хлынула кровь. Сначала алыми каплями на пену, потом тёмной, густой струйкой. Она расходилась в воде розовыми, быстро темнеющими клубами. Шторм проделал то же самое со второй рукой. Действовал методично.

Боль сменилась странным, отдалённым ощущением. Тепло растекалось по рукам, смешиваясь с теплом воды. Голова закружилась сильнее. Свет в ванной стал тускнеть, расплываться. Он откинул голову назад, глядя на потолок, который теперь плыл. На лице, против его воли, появилась улыбка. Улыбка облегчения. Скоро всё закончится. Никакой боли. Никакого стыда.

Сознание начало отключаться фрагментами. Последнее, что он увидел внутренним взором, было её лицо. Не на фотографии. А настоящее. Глаза, полные любви и боли.

Темнота накрыла с головой.

Дверь в квартиру была не заперта. С тех пор как курьер привозил алкоголь Марку.

Лёгкие, быстрые шаги в прихожей прозвучали как гром среди ясного неба в этом царстве тишины и смерти. Дилара остановилась, поставив на пол небольшой чемодан на колёсиках. Она обвела взглядом прихожую. Сердце бешено колотилось, глотая воздух. Она приехала. Сама не зная зачем. После звонка Анжелы она не могла спать, есть, думать. И в конце концов — прилетела. Должна была увидеть. Должна была… она сама не знала, что делать. Убедиться, что он страдает? Помочь? Её толкала вперёд слепая, необъяснимая сила. Но она знала одно — измену она не простила. И Марку это всё вернётся бумерангом.

В квартире было тихо. Слишком тихо. Её охватил первобытный, ледяной ужас.

— Марк? — тихо позвала она.

Никто не ответил. Только кот Дымок вылез из-за угла, жалобно мяукнул и потёрся о её ногу.

Она прошла в гостиную. Пусто. Спальня. Там тоже никого. Осталась ванная. Дверь была закрыта. Но из-под неё на светлый линолеум вытекала тонкая, извилистая струйка. Не вода. Что-то более тёмное, густое. И эта жидкость медленно растекалась, впитываясь в швы между плитками.