Шторм закрыл глаза. Боль от травм была тупой, фоновой. Главная боль была внутри. Но вместе со стыдом пришла и первая, слабая искра чего-то другого. Ответственности. Нельзя просто так лежать и гнить, когда такие люди стоят вокруг. Когда тебя, такого, ещё не бросили.

Он открыл глаза.

— Ладно, — тихо сказал он. — Расскажите… что с мотоциклом.

Лёха обменялся взглядом с другими. Это был первый признак интереса. Маленький, но знак.

— Динамит… не подлежит восстановлению, Марк. Его разобрали на запчасти. Но… но мы спасли кое-что. Рома съездил, собрал уцелевшие детали. Руль. Зеркало. Кусок бензобака с твоей гравировкой. Как будешь готов — покажем.

Марк кивнул. Ещё одна смерть. Ещё одна потеря. Но что-то спасли. Значит, не всё безнадёжно.

— А тот мальчик?

— Цел и невредим, — сказала Анжела, и в её голосе прозвучала слабая улыбка. — Испугался, конечно. Но даже не поцарапался. Ты принял удар на себя.

Марк снова закрыл глаза. Он спас ребёнка. Ценой себя. Это была плохая сделка? Не знал. Но, по крайней мере, в этом был какой-то смысл. Не бессмысленное самоуничтожение, а… жертва. Валера бы понял.

— Хорошо, — снова сказал он. Потом, после паузы: — Устал.

Они поняли. Анжела мягко потянула Лёху за руку.

— Отдыхай, Марк. Мы рядом всегда. Спи. Набирайся сил. Завтра… завтра мы придём.

Марк лежал в тишине, прислушиваясь к писку монитора, к своему дыханию, к странной тишине в нижней половине тела. Он думал о слове «навсегда». О слове «шанс». Он думал о Валере. О Диларе, которая, наверное, никогда не узнает, что с ним стало. И он понимал, что стоит на развилке. Одна дорога вела вниз, в темноту, в отказ, в медленное угасание. Это был лёгкий путь. Путь, который он уже почти выбрал. Но была и другая. Крутая, каменистая, почти вертикальная. Та, где был «небольшой шанс». Та, где нужно было бороться каждую секунду, превозмогая боль, отчаяние и стыд. Ради чего? Ради того, чтобы снова сидеть в седле? Это уже вряд ли. Ради того, чтобы ходить? Возможно. А может, ради того, чтобы просто не подвести этих людей, которые всё ещё стояли рядом. Ради памяти Валеры. Ради того мальчика, который теперь жил его ценою.

Он не знал, есть ли у него силы. Не знал, хватит ли духа. Но он знал одно: завтра, когда придёт врач, когда начнутся первые, мучительные попытки пошевелить хотя бы пальцем ноги, он попробует. Он должен попробовать. Потому что «шанс есть». Всго два слова. Но в них теперь заключался весь смысл его новой, искалеченной, но всё ещё продолжающейся жизни.

И пока он засыпал под монотонный пик-пик-пик аппарата, его последней мыслью было не: «почему я?», а слабый, едва уловимый вопрос, обращённый в пустоту: «а я смогу?».

Два дня. Сорок восемь часов. Промежуток времени, который можно измерить не только часами, но и болью. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: открыть глаза, лёжа в своей — нет, Валериной кровати, и попытаться послать команду ногам. «Шевельнуться». Тишина. Молчание тела было громче любого крика. Затем наступала очередь рук — поднять, опереться, перетащить своё непослушное, тяжёлое туловище в инвалидное кресло, которое стояло рядом, как зловещий, но необходимый страж.

Марк ненавидел коляску. Ненавидел её безмолвную, унизительную необходимость. Но ненависть — это тоже эмоция, а он научился их экономить. Эмоции тратили силы, которых у него не было. Поэтому он принимал коляску как часть нового пейзажа своей жизни, где вертикальность больше не являлась опцией.

Аппараты и капельницы остались в больнице. Его выписали раньше, чем ожидалось — стабильное состояние, дом должен способствовать реабилитации, говорили врачи, но Лёха и Анжела настаивали. «Дома лучше. В привычной среде». Рита исчезла, как призрак, оставив после себя только запах дорогих духов в гардеробе и чувство горького, почти абсурдного облегчения. Развод уже инициировали её юристы. Быстро, чисто, без претензий. Как закрытие неудачного бизнес-проекта.

Квартира Валеры молчала. Но это была другая тишина. Не пугающая, а… пустая. Как после долгого отсутствия хозяина. Шторм колесил по комнатам, изучая пространство с новой, низкой точки обзора. Углы, выключатели, дверные проёмы — всё оказалось выше, недоступнее. Мир стал другим, более сложным и коварным. Пол — непреодолимая пропасть. Ковёр — опасная топь, в которой могли застрять колеса. Кухня превратилась в полосу препятствий.

Именно кухня стала его первой целью. Не Лёха, который привозил готовую еду, не Анжела, предлагавшая свою помощь. Он должен был сделать что-то сам. Что-то простое. Примитивное. То, что раньше делал на автомате.

Выбор пал на оладьи. Почему оладьи? Потому что их часто готовил Валера. Толстые, дырявые, невероятно вкусные оладьи, которые они ели прямо со сковороды, стоя у плиты, обжигая пальцы.

Утро третьего дня началось с битвы за дверь ванной и последующей унизительной процедуры умывания, сидя. Потом он, вспотевший от усилий, выкатился на кухню. Солнечный свет бил в окно, освещая знакомую, но странно чужую территорию. Холодильник казался Эверестом. Нижние полки — доступны. Верхние — нет. Молоко, яйца, мука. К счастью, всё необходимое оказалось на нижних полках.

Мука. Пакет. Его нужно открыть. Простая задача превратилась в квест. Пальцы, не такие сильные и ловкие, как раньше, из-за общей слабости и неуверенности, скользили по полиэтилену. Он стиснул зубы, ухватился за угол и рванул. Пакет разорвался с неожиданной силой, и белое облако муки взметнулось в воздух, оседая на его тёмных спортивных штанах, на колесах кресла, на полу.

— Ладно, — прошептал он сам себе. — Это просто мука.

Он нашёл миску. Достаточно глубокую, чтобы не разбрызгивать. Поставил её на стол, который, к счастью, был стандартной высоты, и край коляски помещался под ним. Теперь яйца. Одно, два. Разбить, не уронив скорлупу в миску. Первое яйцо он ударил о край миски слишком сильно. Треснуло, желток с белком брызнули на стол. Он замер, глядя на эту жёлтую лужу. Вторая попытка была осторожнее. Получилось. Чувство маленькой победы.

Муку он отсыпал горстями, потому что мерный стакан был на верхней полке. Понятия не имел о пропорциях. Налил молока. Получилась какая-то странная, комковатая масса. Он искал венчик. Его нигде не было видно. Пришлось взять вилку. Держа её в правой руке (левая всё ещё болела от перелома ключицы), он начал месить тесто. Каждое движение отзывалось тупой болью в спине, в рёбрах. Марк дышал поверхностно, прерывисто, как его учили в больнице, чтобы не провоцировать спазмы. Тесто получилось густым, как цемент.

— Ну и ладно, — прошептал он. — Валера тоже делал крутое тесто.

Самое сложное было впереди — плита. Газовая. Нужно было дотянуться до конфорки, повернуть рычаг, чиркнуть спичкой. Он подкатился поближе. Рычаг был тугим. Он упёрся, напряг плечо. Боль пронзила ключицу. Он застонал сквозь зубы, но не отпустил. Щелчок. Шипение газа. Теперь спичка. Коробок скользнул в потных пальцах и упал на пол. Шторм наклонился, скрипя зубами от боли в спине, схватил его. Ещё одна попытка. Спичка чиркнулась, вспыхнула. Он поднёс её к конфорке. Пламя рванулось вверх, чуть не опалив ему брови. Марк отшатнулся, и коляска откатилась назад. Хорошо, что он не забыл затормозить колёса.

Сковорода. Большая, чугунная. Она висела на крючке над плитой. Недосягаемо. Марк осмотрелся и увидел на столешнице небольшую, с тефлоновым покрытием. До неё можно было дотянуться. Он потянулся, опрокинув по пути солонку. Соль рассыпалась тонкой белой дорожкой. Парень сгрёб её ладонью в кучу. Потом, одной рукой подталкивая сковороду, другой управляя коляской, он донёс её до плиты и водрузил на огонь. Пот выступил на лбу.

Масло. Кубик сливочного масла лежал в маслёнке. Он бросил его на сковороду. Оно зашипело, запенилось, начало таять. Аромат растопленного масла ударил в нос. Марк открыл глаза, взял ложку теста и попытался выложить его на сковороду. Расстояние от миски до сковороды было критическим. Тесто упало неаккуратным комком, брызги горячего масла полетели на его руку. Он вздрогнул от боли, но не одёрнул руку. Просто сжал губы. Первый оладушек расползся бесформенной лепёшкой. Второй получился чуть лучше. Третий он попытался сделать круглым, но тесто было слишком густым и не растекалось.