Дилара прижала лоб к холодному стеклу иллюминатора. Внизу медленно проплывали огни города, который был ей когда-то домом. Где она оставила свою карьеру, свою любовь, свою веру в людей. Теперь он казался маленьким, игрушечным и бесконечно далёким.

Самолёт рванул вперёд, перегрузка вжала её в кресло. И в этот момент, когда колёса оторвались от земли, а город под ними начал стремительно уменьшаться, превращаясь в россыпь огней, а потом и вовсе скрылся в облаках. Впереди была только высота, гул двигателей и неизвестность. И это было страшно. Но это было лучше, чем остаться там, внизу, среди обломков.

Самолёт набирал высоту, унося её прочь. Начиная отсчёт нового расстояния не только в километрах, но и в жизни.

Свинцовая тишина гаража больше не была убежищем. Она была соучастницей. Только прислушивалась к каждому его вздоху, каждому стуку сердца, и безжалостно возвращала ему эхо его собственной пустоты. Шторм стоял посреди знакомого пространства, освещённого единственной лампочкой под потолком, и чувствовал себя не в своей крепости, а в камере. Все предметы здесь — верстак, застывший в ожидании работы Динамит, ящики с инструментами, даже кот Дымок, настороженно наблюдавший за ним с верхней полки, — всё это было свидетелями его прежней жизни. Той, где была надежда. Теперь они смотрели на него как на чужака, пришедшего на место преступления.

Он не спал вторые сутки. Мысли метались в черепной коробке, как пойманные птицы, разбиваясь о стены черепа. Алкоголь не помогал. Лишь размывал границы реальности, делая воспоминания ещё более яркими, более тактильными. Он до сих пор чувствовал под пальцами шелковистую ткань платья Риты и ледяную дрожь собственного тела. Видел не потолок гаража, а дверной проём, и в нём — её лицо. Дилары. Застывшую маску ужаса, непонимания и такой боли, что от одной этой мысли перехватывало дыхание.

Марк звонил. Сначала с отчаянием, потом с истерикой, потом с тупой, механической надеждой. «Абонент недоступен». Заблокировала. Окончательно и бесповоротно. Это осознание приходило волнами, и каждая следующая накрывала с головой, холодная и солёная, как вода в лёгких тонущего.

Он писал сообщения. Длинные, бессвязные потоки сознания, где оправдания тонули в самоуничижении. Короткие, как выстрелы: «Я был не прав, я виноват, я тебе врал, я потерял…». Они уходили в синюю пустоту мессенджера и исчезали, не оставляя следа. Он швырнул телефон об бетонную стену. Новый, дорогой, подарок Риты. Пластик и стекло разлетелись с удовлетворяющим хрустом, на секунду заглушив гул в голове. Потом тишина вернулась, ещё более всепоглощающая. Теперь он даже не мог видеть её статус «в сети». Он был вычеркнут не только из жизни, но и из цифрового пространства её мира.

Марк пошёл туда. В их… в свою квартиру. Это было ошибкой. Место было пустым не просто от людей. Оно было опустошено от её сущности. Её одежда всё ещё висела в шкафу, пахнущая её духами, книгой о спортивной психологии лежала на тумбочке, её гель для душа с запахом зелёного чая стоял в ванной. Но её дух, то неуловимое, тёплое ощущение её присутствия, которое наполняло эти стены, исчезло. Комната была мёртвой. И самое невыносимое — аккуратно сложенное одеяло на диване. Сложенное с такой точностью, с какой она делала всё. Как будто она просто вышла на пять минут. Но он знал правду. Она вышла навсегда.

Именно тогда отчаяние начало менять свою природу. Кристаллизоваться. Превращаться из жидкой, всепоглощающей тоски в твёрдую, острую, режущую изнутри ярость. Не на себя — смотреть в эту бездну было невыносимо. Не на Риту — она была лишь орудием, которое он сам взял в руки, чтобы перерезать себе горло. Его ярость, чёрная и слепая, обратилась на единственных людей, которые, как он знал, были с ней на связи. Которые знали. Которые видели её последней. Которые, наверняка, спрятали её от него, увезли, помогли убежать.

Лёха и Анжела.

Он опустился на сиденье Динамита, на котором не мог теперь ездить, потому что мир за пределами гаража потерял смысл, и уставился на пожелтевшую фотографию на стене. Им с Лёхой лет пятнадцать, оба с разбитыми коленками и дурацкими, беззубыми от смеха улыбками. Дружба. Ещё одна нить, которую он, вероятно, порвал навсегда. Но сейчас это не имело значения. Все ценности рухнули. Осталась только одна, животная потребность: знать где она. Хотя бы просто знать.

Шторм встал. Его движения были медленными, но лишёнными прежней усталой неуклюжести. Они обрели странную, зловещую собранность.

Стук в дверь квартиры Анжелы был не просьбой о входе. Это был ультиматум. Глухой, тяжелый удар кулаком, от которого задрожала деревянная филёнка. Пауза. Затем ещё один. И ещё — уже яростная, непрекращающаяся дробь, словно кто-то выбивал дверь тараном.

Лёха, резавший на кухне овощи для салата, замер с ножом в руке. Его взгляд встретился со взглядом Анжелы, которая отложила книгу, сидя на диване. В её глазах он прочитал то же самое: ожидание и страх. Они знали, кто за дверью. Они ждали этого визита с того момента, как Дилара уехала в аэропорт.

— Не открывай, — беззвучно прошептали её губы.

— Он сейчас дверь разъебёт, — так же беззвучно ответил он, делая шаг к прихожей. Рука с ножом опустилась. Он сунул его в ящик. — Шторм! Хватит! Сейчас открою!

Он повернул ключ, отодвинул щеколду и потянул дверь на себя, готовый в любой момент упереться в неё плечом.

На пороге стоял Марк. Вернее, его тень. Его подобие. То, что от него осталось. Глаза — две тёмные, воспалённые дыры в бледном, небритом лице. Взгляд был не просто уставшим — он был нездешним, затуманенным внутренним штормом. Марк тяжело дышал, и каждое дыхание вырывалось с хрипом, как из порванных мехов.

— Где она? — первый вопрос прозвучал не как крик, а как скрип ржавых петель. Голос был сорванным, чужим.

— Марк, войди. Давай поговорим как взрослые люди, — начал Лёха, пытаясь взять под контроль хотя бы тон. В голосе звучала тревожная нота, которую он тщетно пытался заглушить.

Но Марк уже входил, оттесняя его плечом. Он шагнул в прихожую, его взгляд, скользнув по Анжеле, застывшей на диване с книгой в руках.

— ГДЕ ОНА?! — рёв вырвался из его груди, низкий, звериный, наполненный такой нечеловеческой болью и яростью, что Лёха инстинктивно отпрыгнул назад. — Ты знаешь! Где Дилара?! Отвечай!

— Марк, успокойся, пожалуйста, — голос Анжелы прозвучал ровно, с тем профессиональным, отстранённым спокойствием, которое она использовала на сеансах с агрессивными клиентами. Но под этим спокойствием чувствовалась стальная пружина напряжения. — Она уехала. Это было её осознанное решение.

— Какое решение?! — Марк издал звук, средний между смехом и рычанием. — Решение бросить меня? После всего, что было? Это не решение! Это… это ошибка! Помешательство! Я должен ей объяснить! Я всё исправлю!

— Что именно ты исправишь, Марк? — Анжела перехватила инициативу. Она встала, и её тёмные глаза сузились, превратившись в две щели. В них не было страха. Был холодный, аналитический интерес и жёсткая, непреклонная правда. — Тот факт, что она застала тебя в постели с твоей бывшей? Или, может, твои слова о том, что она тебе надоела, что ты устал от её заботы? Что именно из этого поддаётся «исправлению»?

Марк затрясся, будто его хлестнули плетью по голой коже. Его ярость споткнулась, наткнувшись на шквал беспощадной правды. Багровые пятна выступили на щеках.

— Я… я не это имел в виду… Я был не в себе… У меня в голове…

— А когда ты «в себе»? — она не отступала, шагнув навстречу. Её голос резал, как скальпель. — Когда ты не срываешься на неё? Когда не отталкиваешь её при каждой попытке приблизиться? Когда не предаёшь её с первой же шлюхой, которая приползёт на запах твоего саморазрушения? Ответь!

— Завались! — заорал он, сжимая кулаки до хруста. Вены на его шее вздулись. — Ты… психологиня ебучая! Сидишь тут в своей уютной норке, раздаёшь советы! А у меня… у меня в голове ад! Она была единственным светом! Понимаешь?! ЕДИНСТВЕННЫМ! И я… я его потушил. Своими руками. Но я не хотел! Я не хотел этого! — Его крик сменился надрывным, хриплым шёпотом. Он схватился за голову, будто пытаясь вырвать оттуда демонов. — Я хотел… я хотел сделать ей предложение…