Наконец Рита ушла, ещё раз воздушно поцеловав Дилару в щёку и кивнув Марку. Дверь закрылась.

Дилара, улыбаясь, начала собирать чашки.

— Какая она всё-таки… Яркая. Это мило с её стороны — привезти подарки.

Марк стоял посреди гостиной, сжимая в кулаке визитку Алёхина, которую вытащил из коробки. Дорогие часы лежали на столе, как взятка. Отвращение подкатывало к горлу.

— Кошка, — его голос прозвучал хрипло. — Насчёт Риты…

— Да? — она обернулась, и в её глазах всё ещё светилась беззаботная радость.

Он посмотрел на её открытое, доверчивое лицо и понял, что не может. Не может сейчас выложить весь этот грязный клубок: свою мать, отца, Алёхина, вопрос с Ритой. Он не хотел омрачать её счастье, не хотел вносить в их новый дом этот яд. Её мир был чистым, даже с его шрамами. А он был из другой, гнилой вселенной.

— Ничего, — он выдохнул, разжал кулак и сунул визитку в карман. — Просто будь с ней осторожнее. Она не так проста, как кажется.

— Ой, брось, — Дилара махнула рукой и подошла обнять его. — Она просто немного эгоцентричная, но в душе добрая. А подарки-то какие! Часы — это же целое состояние!

Она прижалась к нему, и он обнял её, чувствуя, как её тепло растворяет ледяной ком внутри. Но тревога не уходила. Она лишь затаилась, как зверь в темноте. Рита не просто так пришла. Она обозначила своё присутствие. И напомнила, что у Марка есть прошлое, которое может в любой момент настигнуть его. И тех, кто рядом с ним.

Лёха, ведя Анжелу за руку, чувствовал, как его ладонь становится влажной. Он видел, как она оглядывается не с восхищением, а с лёгким, профессиональным интересом, как психолог, оценивающий среду обитания субъект. В огромной гостиной с камином, в котором, несмотря на тёплый день, тлели искусственно зажжённые поленья, их ждали Елена Аркадьевна и Степан Михайлович.

Елена, в безукоризненном костюме от кутюр, с идеальной укладкой, осмотрела Анжелу с ног до головы одним беглым, оценивающим взглядом. Улыбка на её лице была отрепетированной, как у дипломата на официальном приёме.

— Алексей, наконец-то. И это та самая девушка?

— Мама, папа, познакомьтесь — Анжела Кислякова, — Лёха произнёс это твёрдо, хотя внутри всё сжалось.

Степан Михайлович, высокий, сухопарый, с седыми висками и пронзительными серыми глазами генерала, лишь кивнул, не вставая с кресла. Его взгляд, тяжёлый и беспристрастный, был хуже любой критики.

— Очень приятно, — сказала Анжела, её голос звучал спокойно и уверенно. Она пожала протянутую руку Елены и кивнула Степану Михайловичу.

— Садитесь, пожалуйста, — жестом указала Елена на диван из белой кожи. — Таня, чай. — Обратилась Елена прислуге.

Началось с обычных светских расспросов. Елена интересовалась, где училась Анжела, где работает. Анжела отвечала чётко, без суеты: Спортивная психология, частная практика, работа с командой.

— А родители? — спросила Елена, отхлёбывая чай из тончайшего фарфора. — Чем занимаются?

Лёха внутренне сжался. Они заранее обговаривали, что говорить.

— Мои родители погибли в автокатастрофе, — ответила Анжела, не опуская глаз. — У меня остались два брата Рома и Ваня.

В воздухе повисла тишина. Елена лишь приподняла бровь. Степан Михайлович отложил свою газету.

— А где вы живёте? — спросил он. Голос у него был низким, без эмоций.

— Мы живём в квартире родителей. С работой всё стабильно, — ответила Анжела, но в её глазах уже промелькнула сталь.

— Понимаете, Анжела, — начала Елена сладким голосом, в котором звенела сталь. — Мы очень рады, что наш Алексей нашёл интересную спутницу. Но вы должны понимать его положение. Он — публичная фигура, будущее у него большое. Ему нужна партнёрша, которая будет его поддерживать, а не отягощать дополнительными заботами.

— Мама! — резко вскинулся Лёха.

— Я не закончила, Алексей, — холодно остановила его Елена. — Я говорю факты. У Анжелы, безусловно, похвальная преданность семье. Нет связей, которые могли бы быть полезны Алексею в его карьере.

Анжела сидела совершенно прямо. Она не съёжилась, не покраснела. Она смотрела на Елену, как на интересный клинический случай.

— Елена Аркадьевна, — заговорила она тихо, но так, что каждое слово было отчеканено. — Я не «отягощаю» Лёшу. Я его любимый человек и он тоже мой любимый человек. Мы поддерживаем друг друга. Что касается связей… — она чуть улыбнулась. — Я думала, что в отношениях важнее доверие, уважение и любовь, а не связи. Видимо, я ошибалась в вашей семье.

Степан Михайлович фыркнул, но в его фырканье прозвучало что-то похожее на сдержанное уважение.

— Идеализм, молодость, — произнёс он. — Всё это пройдёт, когда столкнёшься с реальностью. Алексей, ты представляешь, что скажут мои коллеги? Что сын генерала Соколова связался с сиротой? Это будет пятно. На тебе. И на нашей семье.

Лёха встал. Его лицо горело. Он смотрел то на отца, то на мать, и в его душе что-то окончательно порвалось. Не гнев, а разочарование. Глубокое, тотальное.

— Вы знаете что? — заговорил он, и его голос дрожал, но не от страха, а от освобождения. — Мне плевать, что скажут ваши коллеги. Мне плевать на ваш статус. Я двадцать два года жил по вашим правилам, старался соответствовать, быть идеальным сыном, идеальным спортсменом. И знаете, что я понял? Я был самым несчастным человеком на свете. Пока не встретил её. — Он указал на Анжелу, которая смотрела на него.

— Она — лучшее, что со мной случилось. Она умнее, сильнее и чище всех ваших «связей» вместе взятых. И если мне нужно выбирать между вашим миром холодного расчёта и миром с ней… Мой выбор давно сделан.

— Алексей, не говори глупостей! — вскрикнула Елена, впервые теряя самообладание. — Ты что, откажешься от всего? От наследства? От поддержки? ОТ СЕМЬИ?

— Если эта поддержка означает, что я должен отказаться от любви, от счастья, от самого себя — то ДА, — крикнул он в ответ. — Слушайте внимательно. Я ухожу И беру с собой свою любовь. Навсегда.

Он протянул руку Анжеле. Она встала и взяла её, крепко сжав.

— Простите, что побеспокоили, — сказала она, глядя на Соколовых-старших. Её голос был ледяным и вежливым. — И спасибо за… Откровенность. Теперь всё стало предельно ясно.

Они вышли из гостиной, не оглядываясь. За их спиной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только шипением искусственных поленьев в камине.

В машине Лёха долго молчал, сжимая руль до побеления костяшек. Потом он ударил ладонью по рулю.

— Чёрт! Сука! Я знал, что будет плохо, но не настолько!

— Лёша, — тихо сказала Анжела. — Остановись.

Он посмотрел на неё. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась. Странной, печальной и бесконечно нежной улыбкой.

— Ты сделал это. Ты выбрал меня.

— Конечно, я выбрал тебя! Как я мог иначе?!

— Многие могли иначе, — она взяла его лицо в ладони. — Спасибо. Но теперь, что мы будем делать?

Лёха глубоко вдохнул, вытирая слёзы с её щёк своими большими пальцами.

— Всё. Мы будем делать всё. У меня есть сбережения — не те, что они контролируют. Мои, заработанные. Контракт с клубом. Мы найдём дом. Не такой, — он махнул рукой в сторону особняка. — Наш. Тёплый. Где будут жить ты, я и, возможно, куча кошек или собак. Мы построим свою жизнь с нуля, но свою.

Вечер. Тишина в квартире была густой и тягучей, как сироп. Она не была мирной — она была натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Шторм сидел на диване, уставившись в телевизор, но глаза его были пустыми, взгляд проходил сквозь мелькающие кадры сериала «Пёс». В руке он сжимал пульт так крепко, что костяшки побелели.

За последнюю неделю он отдалялся. Медленно, но неотвратимо, как ледник. Он не срывался, не грубил, а просто закрывался. Отвечал односложно, уходил в гараж на целые дни, а вернувшись, ложился спать, повернувшись к ней спиной. Или вот как сейчас — сидел в своей броне из молчания.

Дилара наблюдала за этим из кухни, где мыла посуду. Каждая капля воды, звон тарелки казались ей невыносимо громкими на фоне его тишины. Она пыталась найти причину. Винила себя: может, слишком навязчива? Может, он устал от её присутствия? Но в их первые недели он, казалось, ценил каждую секунду рядом. Что-то сломалось. И она чувствовала, как трещина между ними расширяется, угрожая поглотить всё, что они с таким трудом построили. Она вытерла руки, сделала глубокий вдох и вышла в гостиную. Её сердце бешено колотилось, но лицо она старалась сохранять спокойным.