— Что? — она сделала вид, что не расслышала, давая себе ещё несколько секунд на обработку информации.

— Я спрашиваю, хочешь ли ты выйти за меня замуж? — повторил он без тени эмоций. Не как романтическое предложение, а как деловое предложение.

Она медленно, с подчёркнутой грацией, поставила свой бокал на стол. Её лицо стало сосредоточенным, деловым. Только в уголках губ играла та самая, едва сдерживаемая улыбка победительницы, получившей главный приз.

— Марк… это так внезапно. После всего, что случилось… Ты уверен? Твой выбор должен быть осознанным.

— Мой выбор был неосознанным тогда, когда я потерял всё, — парировал он. Его тон не изменился. — Сейчас выбор прост. Она ушла. Навсегда. Я остался один. Ты здесь. Ты хочешь быть здесь. Так, может, стоит это узаконить? Оформить? — Он говорил, как о заключении контракта. О покупке недвижимости. Никакой романтики. Никаких иллюзий.

Рита прикусила нижнюю губу, изучая его. Она взвешивала риски. Марк был сломан. Но в его сломанности была сила. Сила отчаяния, которая опаснее любой ярости. Он был известен после боя с Бизоном, его имя что-то значило в определённых кругах. У него была харизма дикого, никому не подчиняющегося зверя, которая привлекала и пугала одновременно.

— Да, — сказала она наконец, твёрдо и ясно, глядя ему прямо в глаза. — Хочу.

Он кивнул:

— Хорошо. Тогда вот как. Распишемся. Тихо. Без гостей, без церемоний, без праздника. Просто пойдём и распишемся. Как только будут готовы документы.

— Но Марк… — она сделала паузу, сыграв в лёгкую неуверенность. — А любовь? Чувства? Разве брак не должен быть по любви?

Он посмотрел на неё, и в его взгляде она, наконец, увидела всю бездну его опустошения. Не боль, не злость — именно опустошение. Полное отсутствие чего бы то ни было.

— Какая любовь? — спросил он просто. — Любви нет. Моё ледяное сердце больше ничего не чувствует.

Его слова были ледяными, циничными, мёртвыми. Но Риту они не испугали и не оскорбили. Наоборот, это было честно. Без притворства, без тех дурацких, ненадёжных эмоций, которые всегда всех подводят.

— Хорошо, — повторила она, и на её губах распустилась настоящая, широкая, победоносная улыбка. Она придвинулась к нему, обвила руками его шею.

Она поцеловала его. Он не ответил на поцелуй. Не отстранился. Просто позволил этому случиться. Как позволил всему, что происходило с ним последние два дня. Как падающий в пропасть человек позволяет ветру бить его по лицу.

Когда она ушла, пообещав с завтрашнего дня заняться всеми формальностями, он остался один.

Шторм подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Внизу бурлил ночной город, живой, равнодушный, чуждый. Он достал из кармана джинсов маленькую, бархатную коробочку. Открыл. Внутри, на чёрном бархате, лежало простое серебряное кольцо. Без камней. Только гладкий металл и едва заметная гравировка внутри ободка: «Д и М. Навсегда». Наивная, детская надпись. «Навсегда», которое продлилось меньше года.

Кольцо блестело в отсветах уличных фонарей. Оно было предназначено для тонкого, сильного пальца с мозолями от коньков и стальным хватом. Теперь оно было ничьим.

Он подошёл к открытому окну, занёс руку, чтобы швырнуть коробочку в ночную тьму, в этот равнодушный город, который всё забудет. Но замер. Швырнуть — значило бы совершить эмоциональный поступок. А он больше не хотел эмоций. Эмоции — это его враг.

Утро было недобрым. Солнце, пробивавшееся сквозь запылённое окно гаража, казалось Марку наглой, бессмысленной улыбкой. Он проснулся от собственного стона, застрявшего в горле. Ещё один сон. Не об отце. На этот раз снилась Дилара. Не в момент сцены, а раньше. Она смеялась, готовила вкусную еду, целовала его. И он поняла одно, что человек начинает все это ценить после того, как все потеряет окончательно.

Рита прислала сообщение на новый, дешёвый телефон: «В 11. ЗАГС на Кутузовском. Всё улажено. Буду ждать. Не опаздывай, любимый». Прилагалась фотография её наряда — строгое белое платье до колен. Она выглядела на ней безупречно и холодно, как манекен из витрины.

Шторм встал с походного новой раскладушки, которую поставил в гараже после того, как окончательно перестал ночевать в квартире. Душ он принял ледяной водой. Натянул единственный приличный костюм — чёрный, немного мешковатый, купленный когда-то Валерой «на похороны или на свадьбу». Галстука не было. Белую рубашку пришлось отрывать от тела — она прилипла к свежим царапинам на спине, которые он нанёс себе сам во время ночных кошмаров, ворочаясь на скрипучей раскладушке.

Он посмотрел на себя в потёртое зеркало, висевшее над умывальником. Отражение было чужим. Глаза запавшие, с тёмными кругами. Щетина. Бледная кожа. Из этого лица на него смотрел не жених, а приговорённый, одетый для выхода к месту казни.

Валера зашёл без стука, как обычно. Он молча поставил на верстак бумажный пакет, откуда пахло свежей выпечкой.

— Поешь, — буркнул он. — Не дело на пустой желудок… такое делать.

— Ты знаешь? — спросил Марк, не оборачиваясь.

— Весь район знает. Рита похвастаться не могла не пройтись. — Валера тяжело вздохнул. — Шторм… сынок. Ты уверен? Это же… это не путь. Это петля.

— Все пути для меня теперь — петли, — ровно ответил Марк, поворачиваясь к нему. — А эта, по крайней мере, легальна. И даст ей то, чего она хочет. А мне… мне даст покой от её домогательств.

Валера смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах читалась не злость, а глубокая, старческая скорбь.

— Я семнадцать лет назад забрал тебя из ада, чтобы вырастить человека, а не пешку.

— Ты вырастил. Человека, который сам делает выбор. Пусть и плохой, — Марк подошёл, взял из пакета ещё тёплую ватрушку. — Ты… ты пойдёшь?

Валера покачал головой.

— Не смогу. Не вынесу. Но… ты знаешь, где я. Всегда. Как бы ни… как бы ни повернулось.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Марк стоял, жуя безвкусную ватрушку, и слушал, как удаляется рокот машины Валеры. Последняя ниточка, связывающая его с миром, в котором были хоть какие-то правила, хоть какая-то честь, оборвалась. Теперь он был совсем один.

ЗАГС на Кутузовском был не тем помпезным дворцом, где играют марши. Это было современное, безликое административное здание из стекла и бетона. Место, где заключают сделки, а не союзы. Идеально. Шторм приехал на такси. Выйдя, он увидел её. Рита стояла у входа, куря тонкую сигарету. В её белом платье и с небольшой, элегантной шляпке она выглядела как звезда кино, затерявшаяся в неподходящем антураже. Увидев его, она улыбнулась — широкая, победная улыбка, в которой не было ни капли нежности.

— Точно вовремя, — сказала она, бросая окурок и делая шаг навстречу. Поправила ему воротник. — Ну-ка, посмотрю на моего жениха. М-м, брутально. Без галстука даже лучше. Как настоящий мужлан, которого я приручила.

Он молчал, позволяя ей себя рассматривать.

— Документы у меня, — она похлопала по маленькой сумочке. — Всё готово. Нас записали на 11:30. Быстро, без очереди. — Она взяла его под руку, её хватка была цепкой. — Пошли, муженёк. Навстречу новой к жизни.

Её прикосновение вызывало у него тошноту. Но он не отстранился. Он отключил эту часть себя. Как отключал на ринге, когда понимал, что сейчас получит боль.

Внутри царила та же бюрократическая атмосфера. Люди с бумагами, тихие разговоры, запах дезодоранта и ламината. Их провели в небольшой, официальный кабинет. За столом сидела немолодая женщина в строгом костюме с усталым, профессиональным лицом. Она бросила на них беглый взгляд, явно оценивая несоответствие: сияющая, как новенькая монета, невеста и мрачный, потрёпанный жених, похожий на телохранителя, которого привели в последнюю минуту.

— Документы, — сказала она без эмоций.

Рита ловко выложила паспорта, заявление, справки. Марк смотрел, как его паспорт лежит рядом с её, и думал, что через час в нём появится штамп, который навсегда свяжет его имя с её.