— Что ты делаешь? — хрипло спросил он.

— Даю тебе пространство, — ответила она, не глядя на него. — Ты хочешь быть всегда один. — Она прошла мимо него, пахнущая слезами и холодом, и пошла в гостиную, к большому дивану. Она расстелила одеяло, положила подушку, всё с той же ледяной, автоматической точностью.

— Кошка, подожди… — он сделал шаг к ней.

— Нет, Шторм, — она обернулась, и её взгляд остановил его на месте. В нём не было ничего знакомого. Ни нежности, ни злости. Была только непроницаемая стена. — Ты всё сказал. Очень чётко. Я тебя услышала. Ты устал от меня. От моей заботы. Я не буду навязываться. С сегодняшнего дня мы соседи по квартире. Пока не решим, что делать дальше.

— Мы… мы что, всё типо? — он только сейчас осознал, во что превратил его гнев.

Она долго смотрела на него, и в глубине её глаз что-то дрогнуло — последняя вспышка боли.

— Я не знаю, Марк. Я не знаю, что «мы» сейчас. После того что ты сказал… — она сглотнула ком в горле. — Ты разбил что-то очень важное. Доверие. А без него… мы просто два одиноких человека, которые случайно делят одну крышу. Оставь меня. Пожалуйста. Я не могу на тебя сейчас смотреть.

Она легла на диван, повернувшись к спинке, накрывшись с головой одеялом. Жест окончательный. Жест отчаяния.

Вечер. Анжела, с потухшим взглядом, смотрела на сковороду, в которой нечто, напоминавшее курицу в сливочном соусе, приобрело угрожающий чёрный оттенок по краям. Она провела пальцами по вискам. День был адским: два сложных сеанса с тревожными хоккеистами, заполнение кипы отчётов.

Дверь щёлкнула. В прихожую, ссутулившись и натянув капюшон, вошёл Ваня. Лицо его, обычно оживлённое и саркастичное, сейчас выражало только одно желание — добраться до кровати.

— Приветик, — буркнул он, спотыкаясь о чьи-то кроссовки. И тут его нос, опытный детектор всего съедобного в радиусе километра, сработал. Он почуял гарь. — Что за апокалипсис на кухне?

Он заглянул туда и увидел сестру, стоявшую над сковородой с видом учёного, наблюдающего за провалившимся экспериментом. И Лёху, который в это же время, скрывая улыбку, раскладывал по тарелкам только что доставленную, огромную, дымящуюся пиццу «четыре сыра».

— А! Теперь всё понятно. — Ваня буквально просветлел, скинул рюкзак и направился к столу. — Чувствовал я, что дома что-то теплое и сытное. Анжелка, опять твои кулинарные изыски?

— Я пересолила, — просто сказала Анжела, отворачиваясь от сковороды с таким видом, будто это её личный враг. — И, кажется, подожгла. Лёха спас ситуацию.

Он кивнул в сторону сковороды. Ваня, уже отломив кусок пиццы, фыркнул:

— Без обид, сестрёнка, но твои отношения с курицей в сливках — это какая-то драма. Ты ей что, на прошлой неделе изменила с говядиной?

Анжела бросила в него кухонным полотенцем, но на её губах дрогнула улыбка. Бытовой, глупый юмор от Вани.

— Молчи, неблагодарный. Я тебя пеленала.

— Ну да, ну да. Так пеленала, что готова была меня задушить, — не отставал Ваня, счастливо жуя. — Лёх, ты гений. Женись на ней быстрее, а то мы тут помрём с голоду, пока она пытается отомстить продуктам.

В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появился Рома. Но не тот весёлый, взъерошенный Рома. Этот был помятым, с свежим синяком под глазом и потухшим взглядом. Он молча снял куртку, кинул спортивную сумку в угол и поплёлся на кухню.

Все сразу притихли. Лёха и Анжела переглянулись.

— Ром, что случилось? — осторожно спросила Анжела.

— В Колизее, — буркнул Рома, садясь за стол и бесцеремонно отодвигая тарелку с пиццей к себе. — Спарринг был с каким-то новым. Жёстко.

— И? — спросил Лёха, профессионально оценивая синяк.

— И я проиграл, — Рома откусил пиццу, и было видно, как ему больно жевать. — Нокаут во втором раунде. Валил как мог, но этот… камень, а не человек.

Наступила неловкая пауза. Рома был гордым, и поражение, да ещё такое, било по его самолюбию куда сильнее, чем кулак противника по челюсти.

— Ну, бывает, — сказал Ваня, пытаясь разрядить обстановку. — Зато пицца классная. Анжела готовила душевно, а Лёха вкусно. Идеальный тандем.

Рома поднял глаза на сестру, потом на её сковороду, где чёрная курица выглядела как свидетель преступления.

— Она опять?

— Она снова, — вздохнул Ваня. — Но мы выжили. Благодаря пока ещё не зятю.

Рома хмыкнул, и в его глазах на секунду мелькнула тень улыбки.

— Ладно. Пицца и правда ничего. Спасибо, пока ещё не зять.

— Не за что, — Лёха откинулся на спинку стула, наблюдая за этой странной, но удивительно тёплой семейкой.

— Так, — крякнул Ваня, доедая свой кусок. — Кто моет посуду? Я сегодня десять километров с рюкзаком отмахал.

— Я готовил, не поверите так устал… — тут же парировал Лёха.

— Я психологически травмирована провалом на кухне, — добавила Анжела.

Все посмотрели на Рому:

— У меня сотрясение, наверное, — мрачно сказал он, тыча пальцем в свой синяк.

— Врал бы лучше, — рассмеялся Ваня. — Ладно, кинем жребий.

Они провели эту дурацкую, простую процедуру, споря и подкалывая друг друга. Здесь, среди этих людей, Лёша чувствовал себя дома. По-настоящему.

Утро было пасмурным и давило на город низким, свинцовым небом. Анжела, выпивая свой второй кофе, услышала настойчивый, но тихий звонок в дверь. На пороге стояла Дилара. Без макияжа, в простом спортивном костюме, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывали бессонную ночь. Она выглядела потерянной и хрупкой.

— Прости, что без предупреждения, — прошептала она. — Мне нужно… поговорить.

— Конечно, заходи, — Анжела без лишних слов впустила её, налила кофе. Они сели на кухне, где уже не пахло гарью, а витал лишь аромат свежемолотых зёрен.

Дилара, обхватив кружку руками, как бы ища в ней тепла, выложила всё. Голос её то срывался, то затихал до шёпота, но она не плакала. Слёзы, казалось, уже закончились.

Анжела слушала, не перебивая, лишь иногда кивая. Когда Дилара закончила, она долго молчала, глядя в свою кружку.

— Он сказал, что я навязчивая, — проговорила Дилара, и эти слова, видимо, жгли её изнутри. — Что ему надоели мои попытки всё исправить. Анжела, я… я просто пыталась быть рядом. Любить его. А он это ненавидит?

— Нет, — твёрдо сказала Анжела. — Он не ненавидит тебя. Он ненавидит то, что происходит внутри него. А ты стала самым близким человеком, и на тебя выливается вся эта… токсичная грязь, с которой он не может справиться.

— Но почему? Что внутри? Он же не говорит! Он просто закрывается и взрывается!

Анжела вздохнула, отставив кружку:

— Диля, я не могу ставить диагнозы на расстоянии, это неэтично. Но по твоему описанию… это похоже на классическую реакцию на глубочайшую психологическую травму, которая была спусковым крючком. У него в детстве случилось что-то ужасное. Он это похоронил, заморозил, построил вокруг ледяную крепость. Ты смогла в неё войти. Ты растопила часть льда. И всё, что было под ним — весь тот ужас, гнев, боль, стыд — это полезло наружу. Он не справляется. Его психика защищается единственным способом, который знает: агрессией и отторжением того, кто подошёл слишком близко к эпицентру боли.

— То есть… это не я? — в голосе Дилары прозвучала слабая надежда.

— Нет. Это не ты. Это его демоны в голове. Но, Дилара, — Анжела посмотрела на неё прямо, — жить с человеком, который отталкивает тебя своими демонами, тоже невыносимо и опасно для тебя самой.

— Что мне делать? Я не могу его просто бросить. Я его люблю.

— Я знаю. Поэтому нужно попытаться добраться до сути. Аккуратно, осторожно. Нужно понять, что за травма его сломала. Без этого он будет продолжать взрываться и разрушать всё вокруг, включая вас двоих.

— Я спрашивала о детстве. Он никогда не говорит. Только общие фразы: родители развелись, мама умерла.

— Тогда, возможно, стоит спросить тех, кто был рядом. Лёху, например.