— Приехал, — буркнул Марк. — Где мои билеты? И где тот твой новый глушитель?

Лёха рассмеялся, хлопнул его по плечу.

— Потом, потом! Сейчас шоу! Идём, наши места отличные! Рядом с самой кромкой льда!

Он сунул Марку билет, взял его под локоть и поволок сквозь толпу к входу на трибуны. Марк шёл, косясь на дорогие витрины буфетов, на сверкающие логотипы спонсоров. Мир Лёхи. Успешный, гламурный, далёкий от подвальных драк и закопчённых гаражей.

Они прошли через турникет, поднялись по ступенькам и вышли на трибуны. Воздух стал ещё прохладнее. И гул — громче. Арена открылась перед ними во всём своём ледяном великолепии. Огромная, сияющая белизной поверхность льда, окаймлённая бортами с рекламой. Над ней — гигантские экраны, на которых мелькали рекламные ролики и лица фигуристов. По периметру — море огней, прожектора, выхватывающие из полумрака трибун лица зрителей. Тысячи людей. И в центре — пустота льда, ждущая своих героев.

Их места действительно были великолепными: в первом ряду, прямо у самого борта, так что можно было почти дотронуться до льда. Марк грузно опустился на сиденье. Пластик скрипнул под его весом. Лёха сел рядом, выпрямив спину, его взгляд уже скользил по арене, выискивая кого-то.

— Кто там у тебя, интересно? — спросил Марк, разглядывая рекламу энергетика на противоположном борту. — Эта… знакомая?

— Дилара Сафина, — ответил Лёха, не отрывая взгляда от пустого льда. В его голосе прозвучала какая-то особая нотка. Уважение? Интерес? — Фигуристка. Одиночница. Говорят, феноменальная. Скоро в юниорках заканчивает, в большой спорт рвётся. На Олимпиаду метит. Моя, ну, та девчонка, Маша, — они в одной спортшколе когда-то занимались. Вот и попросила поддержать. А мне, честно, самому интересно посмотреть. Говорят, у неё что-то особенное. Восточный огонь на льду.

Марк кивнул, не особенно вникая. Особенное… Ну да, все они там особенные. Прыгают, крутятся. Красиво, наверное. Но не его мир.

Гаснет свет. Трибуны погружаются в полумрак. Гул стихает, переходя в напряжённое ожидание. На льду вспыхивают лучи прожекторов, блуждая, как призраки. Звучит торжественная, слегка слащавая мелодия. Шоу начинается.

Первые номера сливались для Марка в калейдоскоп блеска, музыки и мелькающих фигур. Пары, группы, одиночники. Все красиво, технично, но предсказуемо. Он ловил себя на том, что клонит в сон. Боль и усталость давали о себе знать. Он переминался на сиденье, пытаясь найти позу, в которой не так ныли рёбра. Лёха же сидел, завороженный, не сводя глаз со льда, иногда что-то комментируя шёпотом. Марк кивал, делая вид, что понимает.

— Следующий номер! — голос диктора, усиленный мощными динамиками, разнёсся по арене. — Представляем вам молодую звезду, будущую надежду нашей сборной! Выступает под музыку из кинофильма… Дилара Сафина!

Аплодисменты. Не такие громкие, как для знаменитых звёзд, но искренние. На льду появилась одинокая фигура.

Марк лениво поднял глаза и замер.

Она скользила по льду не спеша, из темноты за прожекторами в центр света. Невысокая, хрупкая на вид, в костюме глубокого индиго, расшитом золотыми нитями, словно ночное небо, прошитое молниями. Длинные, коричнево-чёрные волосы были собраны в строгий пучок, открывая длинную, изящную шею и поразительно чёткие, словно высеченные, восточные черты лица. Лицо… Марк не сразу осознал красоту. Он увидел осанку. Гордую, безупречную, царственную. Прямая спина, высоко поднятая голова. Она скользила легко, почти невесомо, но в каждом движении чувствовалась невероятная сила, собранность, контроль.

Музыка началась. Нежная, меланхоличная мелодия скрипки с восточным мотивом. Она замерла на мгновение, затем — начало движения. Не прыжков сразу. Плавные шаги, скольжения, вращения, напоминавшие танец. Её руки — не просто руки балерины. Они были продолжением музыки, каждое движение кисти словно таинственный жест, полный смысла. Она не просто каталась. Она рассказывала историю. Историю далёких гор? Тоски по дому? Непокорного духа?

Марк забыл про боль в рёбрах. Забыл про усталость. Забыл про Лёху рядом. Его мир сузился до этой хрупкой, но невероятно сильной фигуры на сияющем белом поле. Он не понимал фигурного катания. Но чувствовал ту ярость жизни, что скрывалась за кажущейся хрупкостью. Чувствовал ту страсть, что горела в каждом взмахе руки, в каждом повороте головы. Чувствовал… Боль? Да, в музыке была боль. И в её глазах, которые он, наконец, разглядел, когда она пронеслась совсем близко к их борту. Большие, миндалевидные, тёмно-карие, почти чёрные. В них не было страха перед публикой, не было наигранного восторга. Была абсолютная сосредоточенность. И что-то ещё… Что-то неуловимое, знакомое. Та же тень, что иногда глядела на него из зеркала после особенно тяжёлого боя. Тень борьбы с собой, с миром, с гравитацией.

Она набрала скорость, скользя назад. Музыка нарастала, становясь напряжённой, тревожной, с резкими ударами барабанов. Марк инстинктивно напрягся, как перед ударом соперника. Она прыгнула.

Это не был просто прыжок. Это был вызов. Мощный, стремительный взлёт. Она крутилась в воздухе, быстрая, как смерч, её сине-золотое платье слилось в ослепительный вихрь. Три оборота? Четыре? Марк не знал. Он видел только чистоту линий, отточенность движения, невероятную высоту. Приземление. Чистое, как удар его лучшего хука. На одну ногу. Без малейшей потери равновесия. Аплодисменты взорвались по арене.

Марк не аплодировал. Он замер. Его сердце бешено колотилось. В груди что-то сжалось. Он не отрывал от неё взгляда. Она уже неслась дальше, в серию сложнейших шагов, вращений. Каждое движение было выверено до миллиметра, наполнено энергией и… невероятной, дикой грацией. Как ярость в перчатках боксёра. Как необузданная мощь мотора, заключённая в раму мотоцикла. В ней чувствовалась древняя сила, огонь пустыни, закованный в лед.

Он видел, как напрягаются мышцы её ног под тонкой тканью костюма, когда она отталкивается ото льда со всей силой. Видел капли пота на виске, блистающие в свете прожекторов. Видел тонкую линию сжатых губ в момент предельной концентрации перед прыжком. Видел, как её грудь тяжело вздымается после особенно сложного элемента. Она не была как кукла на льду. Она была как воин. Такой же, как он сам. Только её ринг был изо льда.

Музыка достигла кульминации — мощной, драматичной, с воющим мотивом. Она сделала ещё один прыжок — высокий, стремительный, как атака сокола. Приземлилась, качнулась, но удержалась. На её лице мелькнула тень разочарования? Или боли? Шторм не понял. Но она тут же продолжила, в серию бешеных вращений. Она кружилась так быстро, что сливалась в сине-золотой вихрь. А потом… остановилась. Резко. Замерла в центре льда, в позе такой же гордой и непокорной, как в начале. Одна рука вытянута вперёд, словно указывая путь, другая — у сердца. Голова чуть склонена. Музыка замерла на последней, пронзительной ноте.

Тишина. На долю секунды. Потом трибуны взорвались овацией. Люди вскакивали с мест, кричали «Браво!».

Марк сидел как парализованный. Он не слышал аплодисментов. Он видел только её. Стоящую там, на льду, тяжело дыша, с лицом, на котором смешались усталость, облегчение и отстранённость? Она поклонилась. Улыбнулась публике. Но улыбка не добралась до её глаз. Те большие, тёмные глаза оставались глубокими и пустыми, как бездонные колодцы в пустыне. Она поймала цветы, брошенные ей с трибун, ещё раз поклонилась и скользнула к выходу, исчезнув во мраке за кулисами, как мираж.

Аплодисменты стихали. Свет на трибунах прибавился. Люди начали шуметь, обсуждать, пробираться к проходам. Марк всё ещё сидел, уставившись на пустое место на льду, где только что была она, блестящая, совершенная. Но он видел вулкан внутри. Огонь, который обжёг его душу.

— Ну? — Лёха тронул его за плечо, заставив вздрогнуть. — Я же говорил! Особенная? Да? — В глазах Лёхи горел восторг. Настоящий. И что-то ещё… Что-то такое, что заставило Марка насторожиться. Знакомый блеск охотника. Как у него самого, когда он видит идеальный мотоцикл или чувствует вкус победы на ринге.