Там уже никого не было.

Его сердце, и так еле бьющееся от перегрузки, упало. Конечно. Она увидела, во что он превратился. Увидела это кровавое месиво. И ушла. Последняя связь с чем-то светлым и чистым порвалась.

В медицинском кабинете арены царила суета. Бизона унесли на носилках, он приходил в себя, мыча от боли и ярости. Марка усадили на кушетку. Врач зашивал рассечение над бровью, щупал ребра, качал головой.

— Счастливчик. Ребро треснуло, но не сломано полностью. Сотрясение есть, но лёгкое. Синяки, ушибы, растяжения… Обычный набор.

Шторм молча кивал, зажмуриваясь от укола анестетика. Боль была далекой, фоновой. Главная боль была внутри. Дверь открылась. Вошли Рома, Лёха и Анжела. Лёха сразу подошёл к нему, его лицо сияло облегчением и гордостью.

— Пиздец, Шторм! Ты сделал это! Ты нокаутировал этого монстра! Это же исторично! — С восторгом сказал Рома.

Марк попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.

— Деньги получишь завтра, — сказал Валера, закуривая у открытой форточки. — Все в порядке с контрактом.

— Не в деньгах дело, — пробормотал Марк.

— Я знаю, — тихо сказал Валера, и в его глазах промелькнуло то самое понимание, которого Марк так боялся.

Лёха сел рядом, положил руку на его здоровое плечо:

— Мы здесь. Мы с тобой. Всё позади.

Шторм посмотрел на него, потом на Анжелу, которая стояла у двери с мягкой, ободряющей улыбкой.

— Где… — начал он и замолчал, сглотнув ком в горле.

— Диля? — догадался Лёха. — Она ушла сразу после объявления результата. Сказала, что подождёт тебя снаружи. Хочет поговорить.

Надежда, острая и мучительная, кольнула Марка в самое сердце сильнее любого удара Бизона.

— Зачем? — хрипло спросил он.

— Поговори, и узнаешь, — сказала Анжела. Её голос был тёплым и твёрдым. — Марк, прежде чем ты выйдешь к ней… Мы с Лёшей тоже хотим кое-что сказать. Вернее, я хочу сказать за нас обоих. — Она подошла ближе, её глаза были серьёзными. — Ты победил сегодня не только Бизона. Ты победил того демона, который гнал тебя на этот бой. Мы видели и Дилара видела. Она видела твою боль, твоё отчаяние и твою невероятную силу. И то, что она здесь, после всего это о чём-то говорит. Не порть этот шанс. Выслушай её. И выслушай себя.

Марк смотрел на неё, этот чужой, но такой понимающий человек, и чувствовал, как в его душе что-то тает. Ледяная скорлупа, в которой он замуровал себя, дала первую трещину.

Врач закончил перевязку. Шторм, с трудом двигаясь, встал. На него накинули халат поверх шорт.

— Иди, — сказал Валера, отворачиваясь к форточке. — Решай свои дела. А потом домой, отдыхать.

Шторм кивнул и, опираясь на Лёху, вышел из кабинета. Холл за кулисами был почти пуст. Пройдя по длинному коридору, они вышли к служебному выходу. Ночь была холодной и звёздной. И там, под одиноким фонарём, прислонившись к стене, ждала его Дилара. Она была одна. Вид у неё был решительный и в то же время беззащитный. Увидев его, она выпрямилась.

Лёха мягко отпустил Марка:

— Мы подождём у машины, — сказал он и с Анжелой отошли, оставив их наедине.

Марк остановился в паре метров от неё. Ему было стыдно, что она видит его таким — избитым, перевязанным, едва стоящим на ногах. Он ждал, что она скажет что-то вроде «поздравляю» или «как ты себя чувствуешь?». Банальные, пустые слова.

Но Дилара ничего не сказала. Она просто подошла к нему. Медленно, не отрывая глаз от его лица. И остановившись совсем близко, посмотрела на его перевязанную бровь, на синяки, на его усталые, полные боли и вопроса глаза.

И затем она обняла его.

Нежно. Осторожно, чтобы не задеть раны. Но в этом объятии была такая сила, такая концентрация чувства, что у Марка перехватило дыхание. Он замер, не решаясь пошевелиться, боясь, что это мираж, который рассыплется от одного неверного движения. Она прижалась щекой к его неповреждённому плечу, и он почувствовал, как её тело слегка дрожит.

— Дурак, — прошептала она ему в грудь.

Он не знал, что сказать. Просто стоял, и мир вокруг медленно обретал краски, звуки, запахи. Холодный ночной воздух, далёкий гул города, слабый аромат её шампуня.

— Зачем ты пришла? — наконец выдавил он. — Ты не должна была это видеть.

— Я должна была это видеть, — она отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Её собственные глаза блестели влагой в свете фонаря. — Я должна была видеть, на что ты готов пойти и понять, почему.

— Деньги, — автоматически ответил он.

— Ври себе, а не мне, — она покачала головой. — Я видела твои глаза, когда ты выходил. Ты шёл не за деньгами. Ты шёл, потому что больше не видел для себя места. Потому что я… Потому что мы… Я сказала тебе тогда ужасные слова, Шторм. Самые ужасные, которые только можно было сказать. «Просто друзья». Я сказала это из гордости.

— Понимаю, — хрипло вырвалось у него. — Никогда так не думал, честно.

Она ничего не ответив, собираясь с мыслями. Марк смотрел на неё, не в силах отвести взгляд, боясь пропустить хоть слово.

— Марк, я бросаю фигурное катания. После отбора. Это моё решение. Окончательное.

Он замер, не веря своим ушам:

— Что? Нет… Ты не можешь. Олимпиада же…

— Олимпиада была мечтой маленькой девочки, — перебила она. — А я стала взрослой. Взрослой, которая понимает, что есть вещи важнее медалей. Есть люди, ради которых стоит менять свою жизнь. Я смотрела на тебя сегодня и думала: у нас похожая моральная и физическая боль, связь какая-то между нами. И влюбилась ещё тогда в тебя… с первого взгляда. Я хочу быть с тобой. Ты мой тёмный человечек с безумно прекрасной душой. — Слёзы, наконец, покатились по её щекам. Тихие, без рыданий.

Шторм стоял, и мир вокруг него окончательно перевернулся. Боль от ран ушла на второй план, затмеваемая нарастающим, оглушительным грохотом в груди. Это было слишком невероятно, чтобы быть правдой. Сон наяву. Но её руки на его лице были реальными. Её слёзы были реальными. Её слова — такими же прямыми и честными, как удар.

Он поднял свою разбитую, забинтованную руку и осторожно коснулся её щеки, смахивая слезу.

— Ты… ты уверена? — его голос был едва слышен. — Со мной это не будет легко. Я ломаю всё, к чему прикасаюсь. Я — ничтожество.

— Ты не сломал меня, — твёрдо сказала она. — Ты заставил меня проснуться. — она слабо улыбнулась. — Я провела всю жизнь на льду и знаю, что такое падать и вставать, готова падать и вставать с тобой.

Больше не было сил сопротивляться. Не было причин. Лёд в его сердце растаял под теплом её слов, её прикосновений, её смелого, безумного решения. Он наклонился, превозмогая боль во всём теле, и прижался лбом к её лбу.

— Я не знаю, как это, — признался он шёпотом. — Быть с кем-то…

— Ты умеешь любить. Ты же ведь растопил моё ледяное сердце, — так же тихо ответила она.

И тогда он обнял её, осторожно, но крепко, чувствуя, как её хрупкое, сильное тело прижимается к его избитому. И в этом объятии была вся боль прошедших недель, вся тоска, всё одиночество, и они таяли, уступая место чему-то новому, хрупкому и невероятно прочному. К надежде.

— Я так благодарна судьбе, что она нас свела. — твёрдо произнесла она.

— Я конечно никогда не говорил таких искренних слов, но я тоже безумно благодарен судьбе, что встретил тебя, Кошка. — ответил он тихо не веря, что это его искренние слова.

Они стояли так, обнявшись под одиноким фонарём, пока из темноты не появились Лёха, Рома и Анжела. Лёха смотрел на них с улыбкой, в которой смешались радость, облегчение и грусть. Анжела просто сияла.

— Всё в порядке? — спросил Лёха.

Марк и Дилара переглянулись. В её глазах он увидел отражение своего будущего. Нелёгкого, полного вызовов, но их общего.

— Да, — ответил Марк за них обоих. — Теперь всё будет в порядке.

В детской памяти Марка 2008 год навсегда остался окрашенным в два цвета: выцветший синий дивана и грязно-жёлтый свет уличного фонаря за окном.