Она достала телефон. Набрала его номер. Пальцы дрожали. Вызов не проходил. «Абонент временно недоступен». Она смотрела на экран, и её охватила паника. Та самая, которую она так тщательно подавляла на льду. Она не могла ему позвонить. Не могла остановить. Не могла даже спросить «зачем?».

Дилара опустилась на скамейку, спрятав лицо в ладонях. Слёзы, горячие и солёные, потекли по её щекам, капая на холодный пластик сиденья. Она плакала не только за него, но и плакала за себя. За свою глупую, непробиваемую гордость. За то, что оттолкнула единственного человека, который увидел в ней не просто фигуристку, а человека. И теперь этот человек шёл в бой, из которого мог не вернуться. А она оставалась здесь, на своём безупречном, одиноком и бесконечно холодном льду. У неё ледяное сердце…

Три дня Дилара провела в состоянии подвешенной реальности. Лёд больше не был убежищем. Он стал зеркалом, отражавшим её собственное онемение. Каждый прыжок, каждый поворот выполнялся с механической точностью, но без души — именно так, как говорила Белова. А душа была там, в промзоне, в гараже, рядом с человеком, который добровольно шёл под молот. Она пыталась сосредоточиться на отборе, до которого оставалось меньше месяца.

На четвертый день после того, как она услышала новость, тренировка закончилась раньше. Галина Петровна, взглянув на её бледное, сосредоточенное лицо, махнула рукой и отправила ее отдыхать.

Она вышла на улицу. Ранние сумерки окрашивали небо в свинцово-серый цвет. И именно тогда она увидела их. У подъезда спорткомплекса, возле чёрного внедорожника Лёхи, стояли они оба — Лёха и Анжела. Они о чём-то тихо разговаривали. Анжела, в элегантном пальто и с мягким шарфом, жестикулировала, её лицо выражало беспокойство. Лёха слушал, опустив голову, его обычно уверенная осанка была сломлена. Они выглядели как островок нормальности и взаимной поддержки в этом безумном мире. И этот вид пронзил Дилару острой, несправедливой болью. У них всё было. А у неё… У неё был лёд, который больше не грел. И человек, который шёл навстречу гибели.

Дилара хотела пройти незамеченной, отвернуться, но Лёха уже поднял голову и увидел её. Его лицо исказилось сложной гримасой — вины, тревоги и чего-то похожего на жалость.

— Дилара! — позвал он, сделав шаг вперёд.

Анжела обернулась. Её умные, тёплые глаза мягко коснулись Дилары, но в них читалось понимание всей глубины происходящего. Она знала. Конечно, знала. Лёха ей всё рассказал.

— Привет, — тихо сказала она, и это слово прозвучало чужим, вымученным.

— Как ты? — спросила Анжела первая, её голос был спокойным, как тёплое одеяло. Она подошла ближе, но не нарушала личное пространство.

Дилара пожала плечами. Жест, заимствованный у Марка. «Как всегда. Никак».

— Мы как раз… говорили о Марке, — сказал Лёха, запинаясь. — Дилар, ты слышала?

— Слышала, — выдохнула она. — Все уже слышали. — В её голосе прозвучала горечь, от которой Лёха поморщился. — Он не отвечает, — заявила Дилара, глядя прямо на него. — Ты с ним общался?

Лёха кивнул, тяжёло:

— Был у него. Он… Он как робот. Говорит только о бое. О деньгах. Всё остальное для него не существует.

— А почему? — голос Дилары дрогнул, сдавленный годами вынужденного самоконтроля. — Почему именно сейчас? Почему этот… Бизон?

Молчание повисло между ними густым, некомфортным облаком. Анжела осторожно положила руку на плечо Лёхи, как бы поддерживая его.

— Он винит себя, — наконец проговорил Лёха, с трудом подбирая слова. — Во всём.

Дилара слушала, и мир вокруг медленно терял цвета, превращаясь в чёрно-белую гравюру боли. Так вот оно что. Он шёл на бой не только за деньгами. Он шёл, потому что больше не видел для себя места в этой жизни. Из-за чувства вины. Из-за неё. Из-за её гордых, глупых слов.

— Я сказала это, — прошептала она, глядя куда-то сквозь них. — «Просто друзья». Я видела его с Ритой в гараже, и мне стало так больно и так обидно, что я решила отгородиться. Чтобы не сгореть. А он принял это за чистую монету.

— Он всегда всё принимает за чистую монету, — тихо сказала Анжела. Её психологическое чутьё безошибочно работало. — Он не умеет читать между строк. Он понимает только прямо сказанное.

— Надо ему сказать! — вырвалось у Лёхи, в его голосе зазвучала отчаянная надежда. — Диля, ты должна ему сказать правду! Что ты чувствуешь! Это, может, остановить его!

Дилара медленно покачала головой. Её волосы, выбившиеся из хвоста, колыхались на холодном ветру.

— Он не отвечает на звонки. Не читает сообщения. А если и прочтет… — она горько усмехнулась. — Он подумает, что это жалость. Что я пытаюсь его спасти из чувства долга. Он не поверит. Он не верит уже ни во что хорошее, что связано с ним самим.

— Тогда что? — в голосе Лёхи звучало отчаяние. — Смотреть, как он лезет в мясорубку?

— Нет, — твёрдо сказала Дилара. И в её голосе впервые за много дней зазвучала не боль, а решимость. Та самая стальная решимость, с которой она шла на сложнейший прыжок. — Я не могу его остановить. Это его выбор. Его бой. Но я могу быть там.

— На бою? — удивилась Анжела.

— Да. — Дилара перевела взгляд с Лёхи на Анжелу. — Я приняла решение.

— Какое решение? — всё же спросил Лёха.

Дилара глубоко вдохнула. Воздух обжёг лёгкие:

— Я ухожу из фигурного катания.

Тишина. Даже вечерний городской гул будто стих на мгновение. Лёха смотрел на неё с открытым ртом. Анжела закрыла глаза, как будто ощущая всей своей психологической сущностью огромность этой жертвы.

— Ты с ума сошла? — наконец выдохнул Лёха. — Олимпиада! Ты столько лет… Это же твоя жизнь!

— Это была моя жизнь, — поправила его Дилара. Её голос был спокоен, почти безэмоционален. Как будто она констатировала погоду. — Но жизнь меняется. Лёд он всегда был всем. Целью, смыслом, тюрьмой и храмом. Но сейчас я понимаю, что если я потеряю человека из-за своей одержимости этим льдом… То никакое золото не будет иметь значения. Оно будет отлито из моего чувства вины. Я не смогу кататься и не смогу дышать.

— Но это так радикально… — начал Лёха.

Анжела молча наблюдала за ними. Потом сказала тихо, но очень чётко:

— Она права, Лёшенька. Это её выбор. Так же, как бой — выбор Марка. Мы не можем их остановить. Мы можем только быть рядом. Поддержать.

Лёха потёр лицо ладонями. Он выглядел измотанным, разрывающимся между дружбой, новой любовью и чувством полной беспомощности.

— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. После боя. Мы все будем там. Всё обсудим. Но, Диля… — он посмотрел на неё, и в его глазах была братская, искренняя боль. — Ты уверена? Абсолютно?

Дилара встретила его взгляд. В её тёмных глазах больше не было сомнений. Только ледяная, кристальная ясность.

— Я никогда не была так уверена ни в чём в своей жизни. Кроме необходимости быть там, в тот вечер.

Она кивнула им обоим, повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её силуэт растворился в сгущающихся сумерках — хрупкий, но невероятно прямой. Лёха смотрел ей вслед, а потом обернулся к Анжеле и прижался лбом к её плечу.

— Боже, что же мы натворили? — прошептал он.

— Ничего, — мягко ответила Анжела, обнимая его. — Они натворили это сами. Друг для друга. И теперь им предстоит либо собрать осколки, либо окончательно разбиться. Наша задача — не дать осколкам рассыпаться в пыль.

Две недели пролетели как один долгий, изматывающий день. Для Марка они и были одним днём — днём подготовки, боли и полного отрешения. Валера сдержал слово: изоляция была почти тюремной. Тренировочный лагерь на окраине города, спартанские условия, жёсткий режим. Никаких телефонов, никаких новостей извне, только бокс, физическая подготовка, тактика и сон.

Шторм превратился в ту самую машину, о которой говорил Валера. Он не думал. Он выполнял. Ел, спал, бил по груше, отрабатывал комбинации, смотрел бесконечные записи боёв Бизона. Он впитывал в себя образ противника: грузный, но невероятно быстрый для своих габаритов, с ударом, ломающим кости, и менталитетом мясника. Бизон не просто побеждал — он уничтожал. Его цель была не победа по очкам, а досрочный нокаут, желательно с травмой.