— Я уверен, — сказал Марк, отводя взгляд от журнала и возвращаясь к карбюратору. Но теперь его движения обрели смысл. Цель. Чёткую, пусть и ведущую в пропасть. — Берёшь?

Валера молчал долго. Потом кивнул, раздавил окурок.

— Беру. Завтра начинаем с рассвета. Забудь про гараж, про кота, про всех. На две недели ты — машина. Понял?

— Понял, — Марк не видел лица Валеры, но слышал в его голосе смесь гордости, тревоги и чего-то похожего на скорбь. Старый волк понимал, на что идёт его пёс.

Лёха чувствовал, что что-то не так. Он звонил Марку трижды за день. Без ответа. Отправлял сообщения — они оставались непрочитанными. Это было непохоже на Марка. Даже в самые чёрные дни тот находил в себе силы буркнуть в трубку «отстань» или ответить односложным смс. Эта тишина была тревожной.

После вечерней тренировки он не поехал домой. Он направился в промзону. Его мощная машина выглядела чужеродно среди полуразрушенных зданий и разбитых дорог. Он припарковался у знакомого гаража. Свет внутри горел, но странный, приглушённый. И из-под двери не доносился привычный рокот мотора или стук инструментов.

Лёха постучал. Ни ответа, ни привета. Он толкнул дверь — она не была заперта.

Внутри было чисто. Слишком чисто для Шторма. Инструменты аккуратно разложены, верстак прибран, даже пол, кажется, подмётён. В центре стоял Динамит, накрытый брезентом, как саваном. На коробке с тряпками сидел Дымок и уныло смотрел на вошедшего. А на ящике у стены сидел сам Марк. Но это был не тот Марк, которого Лёха знал. Этот сидел с прямой спиной, взгляд был устремлён в пустоту перед собой, но не отсутствующий — сфокусированный на чём-то внутреннем, тяжёлом и решительном. На нём была спортивная форма, он был мокрый от пота, будто только что пришёл с изматывающей тренировки.

— Марк? — осторожно позвал Лёха, закрывая за собой дверь. — Ты чего не отвечаешь? Я волнуюсь.

Марк медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни усталости. Была сталь.

— Занят был, — коротко бросил он.

— Занят? С кем? С Ритой? — не удержался Лёха, и сразу пожалел.

В глазах Марка что-то мелькнуло — быстрая, как вспышка, боль, тут же задавленная.

— Нет. С работой. — Он встал, его движения были скованными, будто каждое давалось с усилием. — У меня контракт. Большой бой. Через две недели.

— Какой бой? Где? — Лёха насторожился.

— «Арена Титанов». Против Бизона.

Лёха замер. Он слышал это имя. Весь город, имеющий отношение к боям, его слышал. Это была не новость, это была сенсация и кошмар.

— Ты с ума сошел?! — вырвалось у него. — Шторм, это же мясник! Он калек ломает для забавы! Это не бокс! Хоть и подпольный.

— Знаю, — спокойно ответил Марк. Он подошёл к небольшому холодильнику, достал бутылку воды и отпил. — Деньги хорошие и вызов.

— Вызов? — Лёха засмеялся, но смех вышел истеричным. — Это самоубийство! Ты что, из-за этой всей истории с Ритой… Ты решил себя наказать? Так найдёшь способ полегче!

— Не лезь не в своё дело, Лёха, — голос Марка стал опасным, низким. — Это моя жизнь. Мой выбор. Деньги мне нужны. И точка.

— Какие деньги?! Я дам тебе денег, если надо! Сколько? Скажи! — Лёха шагнул к нему, его лицо было искажено смесью страха и ярости. — Ебать, Марк! Я не могу позволить тебе лезть под колёса этого монстра!

Шторм резко обернулся. В его глазах, наконец, вспыхнул огонь. Не ярость. Отчаяние.

— У тебя своя жизнь! И у меня — своя! И в этой жизни сейчас есть контракт на бой. И я выйду. Или ты, или кто-то ещё — не остановите. Отъебитесь!

Лёха отступил, словно получил пощечину. Он видел, что слова бесполезны. Шторм заложил себя в тупик, из которого видел только один выход — вперёд, навстречу собственной гибели. И он, Лёха, со всей своей славой, деньгами и влиянием, был бессилен.

— И что… и что там с Диларой? — тихо спросил он, уже понимая ответ.

— Какая Дилара? — Марк горько усмехнулся. — У неё своя жизнь. Лёд. Олимпиада. А я ей просто друг.

Он сказал это с такой ледяной, отстранённой простотой, что у Лёхи сжалось сердце.

— Марк… — он протянул руку, но Марк отвёл взгляд.

— Уходи, Лёха. У меня завтра тяжёлый день.

Это был не скандал. Это был приговор. Лёха понял, что любое слово теперь будет лишь гвоздём в крышку этого гроба молчания. Он постоял ещё мгновение, глядя на спину друга, который снова стал чужим, далёким и обречённым. Потом развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь.

На улице он прислонился к своей машине, закрыл глаза. Холодный ветер обжигал лицо. Он чувствовал себя беспомощным. Как в детстве, когда Марка увозили в отделение после очередной драки, а он мог только стоять и смотреть. Но тогда они были вместе. Теперь Марк сознательно шёл в бездну один. И Лёха не знал, как его вытащить.

Лёд Северной Арены был единственным местом, где Дилара могла дышать. Вернее, не дышать, а существовать на автомате. Её тело выполняло команды, заученные до миллиметра: разгон, толчок, прыжок, вращение, приземление. Всё чисто. Безупречно. Бесчувственно.

Галина Петровна Белова хмурилась, наблюдая за ней:

— Техника на высоте, Сафина, — говорила она, — но где душа? Где та искра, что была на шоу? Ты катаешься, как робот. Соревнования — не шоу. Нужна не только техника, но и сердце. Иначе судьи не поставят высоких баллов, как бы чисто ты ни прыгала.

Дилара кивала, не слыша. Сердце? Оно было разбито на тысячи осколков, каждый из которых резал изнутри при каждом движении. После тренировки, в раздевалке, она машинально взяла телефон. Никаких уведомлений. Она не ожидала. Но её палец сам потянулся к чату с Марком. Она открыла его. Последнее сообщение — это его ответ: «Извини. Случилось непредвиденное. Телефон разбился. Всё сложно. Дымок в порядке». И тишина.

Она хотела написать. Спросить, что случилось. Но гордость, боль и страх снова получить ледяную вежливость останавливали её. Она заставила себя положить телефон в шкафчик.

В этот момент в раздевалку зашла одна из девушек из группы поддержки хоккейной команды, та самая Маша, которая когда-то познакомила Лёху с Диларой. Она что-то оживлённо обсуждала с подругой.

— …да, представляешь? Полный ажиотаж! Билеты уже почти раскупили!

— Кто бы сомневался, Бизон же! И этот… Шторм, да? Слышала, он жёсткий пацан. Но против Бизона…

— Шансов ноль, конечно. Но зрелище будет! Говорят, Шторм сам напросился. После какой-то личной драмы, типа хочет самоутвердиться или деньги нужны…

— Пиздец…

Дилара замерла, как вкопанная:

— О чём вы? — её голос прозвучал хрипло, не своим тоном.

Девушки обернулись, увидя её:

— А, Диля, привет! Мы про бой без правил. На Арене Титанов. Там наш местный боец, Марк, Шторм который, выходит против какого-то монстра по кличке Бизон. Все в шоке. Бой через две недели.

Мир поплыл перед глазами Дилары. Она схватилась за край скамейки, чтобы не упасть. Марк. Бой. Бизон. Она слышала это имя. От тренеров, обсуждавших травмоопасные виды спорта. Это было синонимом беспощадности.

— Он с ума сошёл, — прошептала она, сама не зная, кому адресует слова.

— Видимо, — пожала плечами Маша. — Но парень, говорят, решительный. И деньги там огромные. Может, поэтому.

Деньги. Дилара вспомнила его гараж, старый мотоцикл, простую одежду. Да, деньги. Но не только. Она вспомнила его глаза в тот вечер в гараже. Глаза человека, который хочет себя уничтожить. Который ищет боли, чтобы заглушить другую боль. И это было из-за неё? Из-за их сцены?

Чувство вины, острое и тошнотворное, накатило на неё волной. Дилара выскочила из раздевалки, едва держась на ногах, и побежала по коридору, не зная куда. Ей нужно было воздуху. Но воздух арены был ледяным и не приносил облегчения.

Она остановилась у бортика, глядя на пустой лёд. Её мир, такой чёткий и понятный — лёд, программа, победа — вдруг дал трещину. И в эту трещину хлынули чужие, мучительные мысли о человеке, который был ей «просто другом». О человеке, который, возможно, шёл на смерть из-за неё.