На нём были простые серые тренировочные штаны и чёрная футболка. Ребро почти зажило, синяки сошли, остались только жёлтые тени и шрам над бровей, который теперь сшит аккуратнее. В его руках — поварёшка. На плите шкворчал соус в сковороде, пахло луком, чесноком и базиликом.

— Ну ты и повар, родной мой, не подгорит ничего? — раздался голос сзади.

Дилара обвила его руками сзади, прижалась щекой к его спине между лопатками. Она была в его большой, растянутой футболке и своих лосинах. Босиком. Волосы, ещё влажные после душа, пахли мятой и чем-то цветочным.

«Родной мой». Это обращение родилось само собой, неделю назад. Оно вырвалось у неё в тот момент, когда он, скрипя зубами от остаточной боли, помог ей вкрутить сложную лампу в потолок. И оно прижилось. Для Марка в этих словах заключался весь смысл: принадлежность, дом, принятие.

— Не подгорит, — буркнул он в ответ, но уголок его рта дрогнул в почти улыбке. — Иди накрывай.

Они готовили вместе. Пасту с томатным соусом и креветками. Рецепт нашла Дилара, но готовил в основном Шторм. Дилара резала салат, её движения были быстрыми и точными.

Вечерняя готовка. Без спешки. С тихими разговорами или просто молчанием, наполненным пониманием. Шторм учился этому — мирному, бытовому счастью. Оно было таким хрупким, таким новым, что иногда он просыпался среди ночи в холодном поту, думая, что это сон. Но тогда он чувствовал тепло её тела рядом, слышал её ровное дыхание, и мир снова вставал на свои места.

Они сели за стол. Зажгли свечу — просто так, для атмосферы. Дымок крутился под ногами, выпрашивая креветку.

— Завтра у меня встреча с федерацией, — сказала Дилара, наматывая пасту на вилку. — Официально подам заявление об уходе и откажусь от места в отборе.

Марк перестал есть. Он смотрел на неё.

— Ты всё ещё уверена?

— Абсолютно, — она встретила его взгляд. В её глазах не было сомнений, только спокойная решимость.

— Я чувствую себя виноватым, — признался он тихо, отодвигая тарелку.

— Хватит, — её голос стал мягким, но твёрдым. — Это мой выбор. Свободный и взрослый.

Он молча кивнул, принимая её слова. Они доели в тишине, но она была комфортной. Потом он помыл посуду, а она вытирала. Их тела изредка касались друг друга, и каждый раз от этого прикосновения по спине Марка пробегала тёплая волна.

Позже они оказались на диване. Дилара сидела, поджав ноги, а Шторм лежал, положив голову ей на колени. Она перебирала его короткие, колючие волосы пальцами.

— Галина Петровна звонила, — сказала Дилара. — Ругалась, конечно. Говорила, что я совершаю величайшую ошибку в жизни. Что я предательница спорта. Потом плакала. Потом сказала, что дверь в её зал для меня всегда открыта, если передумаю.

— А ты?

— Я поблагодарила её за всё. И сказала, что не передумаю. ‒Она наклонилась и поцеловала его в макушку. — Я нашла то самого человека, ради чего не страшно всё бросить.

Шторм закрыл глаза. Её слова, её прикосновения, весь этот вечер были бальзамом на его израненную душу. Он думал о своём детстве, о холоде и страхе, и ему казалось невероятным, что теперь у него есть это — тепло, покой, любовь.

— Я тебя люблю, — вырвалось у него шёпотом. Слова, которые он никогда и никому не говорил. Они прозвучали грубовато, по-детски неловко, но в них была вся его искренность.

Перебирающие волосы пальцы замерли на секунду. Потом она снова наклонилась, и теперь её губы коснулись его губ. Поцелуй был медленным, глубоким, безмятежным. В нём было обещание. Обещание завтрашнего дня, и послезавтрашнего, и всех дней, которые будут.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она, касаясь его лба своим лбом. — Так сильно…

Он открыл глаза. В её тёмных, бесконечно глубоких глазах он видел своё отражение. И видел в этом отражении не Шторма, не изгоя, не сироту. Видел просто Марка. Человека, которого любят.

Он потянул её к себе, и они оказались вперемешку на диване, в клубке конечностей, поцелуев и смеха. Дымок, возмущённо мяукнув, спрыгнул вниз. Мир сузился до размеров этого дивана, до тепла её кожи, до запаха её волос, до биения её сердца в унисон с его.

Позже, в темноте спальни, при свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, они любили друг друга. Нежно, но страстно, с той откровенностью, которая возможна только между двумя душами, прошедшими через боль и нашедшими спасение друг в друге. Её тело, гибкое и сильное, открывалось для него, как цветок. Его прикосновения, обычно такие грубые и неуверенные, были теперь полны благоговения и нежности.

Они засыпали в обнимку, её голова на его груди, его рука крепко обнимала её за талию. Снаружи шумел ночной город, жил своей жизнью, полной опасностей и тайн. Но здесь, под этой крышей, они построили свою крепость. Из доверия, из общих ран, из этой новой, безумной и всепоглощающей любви.

Марк последним ощущением перед сном чувствовал её дыхание на своей коже и думал, что, возможно, это и есть счастье. Страшное, потому что теперь есть что терять. Но такое настоящее, что ради него можно было простить прошлому всю его жестокость.

Солнце субботнего утра струилось сквозь высокие окна, играя на голых кирпичных стенах и полированном бетонном полу. В этой стильной, выверенной до мелочей квартире, похожей на страницу глянцевого журнала, только одно место выглядело по-настоящему живым — большая, мятая кровать, заваленная подушками и утонувшая в белоснежном белье. Анжела спала, прижавшись спиной к его груди, его рука покоилась на её талии, а её рыжие волосы рассыпались по его подушке. Дыхание у неё было ровным, губы чуть приоткрыты. Лёха не спал. Он смотрел на световую пыль, танцующую в луче солнца, и думал. Его мысли, обычно быстрые, стратегические, сейчас текли медленно и вязко, как мёд. Месяц с Анжелой перевернул его внутренний мир. С ней не нужно было быть «звездой Соколовым», лидером хоккейной команды, сыном генерала. С ней можно было просто быть Лёхой. Усталым после игры, смешным, когда он путал названия психологических терминов, уязвимым, когда делился страхами о будущем после хоккея.

Он осторожно провёл пальцами по её боку, чувствуя под кожей тонкий мышечный рельеф. Она вздохнула во сне и прижалась к нему ещё сильнее. В груди у него что-то ёкнуло — тёплое, острое, почти болезненное чувство обладания и одновременно полного дарения себя. Она проснулась не сразу. Сначала её дыхание изменилось, потом она потянулась, кошачьим жестом выгибая спину, и наконец открыла глаза. Зелёные, умные, ещё мутные ото сна. Увидев его, она улыбнулась — лениво, беззаботно, по-домашнему.

— Ты давно не спишь? — её голос был хрипловатым от сна.

— Ну не совсем, — он поцеловал её в макушку. — Наслаждался видом.

Она перевернулась к нему лицом, подперев голову рукой.

— Признавайся, о чём думал? О новой тактике на игру?

— О тебе. О нас.

В её глазах промелькнула лёгкая тревога, быстро растворённая нежностью.

— И к каким же стратегическим выводам пришёл великий тактик Соколов?

— К тому, что я хочу познакомить тебя с моими родителями.

Тишина повисла между ними, густая и ощутимая. Лёгкая улыбка сошла с лица Анжелы. Она не отводила взгляда, изучая его.

— Ты уверен? — спросила она наконец, очень тихо.

— Абсолютно, — он ответил без колебаний. — Я хочу, чтобы они узнали самого важного человека в моей жизни.

— Лёш, — она села, обхватив колени. Простыня соскользнула, обнажив её плечи. — Твои родители… Елена Аркадьевна и Степан Михайлович. Генерал полиции и владелица сети отелей. Я… Я психолог без постоянной ставки, живущая с двумя братьями в трёхкомнатной хрущёвке, оставшейся от погибших родителей. Наш социальный капитал, как говорят, немного разнится.

— Мне плевать на социальный капитал! — он тоже сел, его лицо стало серьёзным. — Я люблю тебя. Ты — умнейшая, добрейшая, самая сильная девушка, которую я встречал. И мне всё равно, что они подумают. Но я хочу, чтобы они это увидели, потому что ты — моё будущее. И я не хочу ничего скрывать.