Кладбище.

Он встал с ящика, его движения были медленными, как у глубокого старика. Подошёл к Динамиту. Ключ был в замке зажигания. Он сел на седло, почувствовал знакомый изгиб под собой. Нога нашла педаль кик-стартера. Дёрнул. Один раз. Два. С третьего попытки двигатель ожил с резким, здоровым рёвом, который оглушительно грохнулся о стены гаража. Звук был живым. Агрессивным. Настоящим. В отличие от всего вокруг.

Шторм не стал надевать шлем. Зачем? Он накинул старую, потрёпанную кожаную куртку Валеры — ту самую, что висела на крючке и которую Рита ещё не успела выкинуть. Пахло табаком, бензином и мужеством. Он вывел Динамит из гаража, сел, и, не оглядываясь, рванул с места, оставив за собой клуб выхлопных газов.

Ехал он не по правилам, а по ощущениям. Двигатель ревел под ним, передавая вибрации в тело, в кости. Ветер бил в лицо, заставляя глаза слезиться. Скорость росла. Он влетал в повороты, заваливая мотоцикл так, что колено почти касалось асфальта. Обгонял машины, проскакивая на красный, игнорируя сигналы и крики. Это был не путь из точки А в точку Б. Это было бегство. Попытка убежать от самого себя, от тишины, от боли, от образа Валеры, лежащего на полу, и от собственного отражения в зеркале, которое с каждым днём всё больше напоминало Виктора.

Он мчался по проспекту, потом свернул на загородное шоссе, ведущее к старому городскому кладбищу. Дорога здесь была уже, извилистее. Добавил газу. Стрелка тахометра ползла в красную зону. Ветер выл в ушах, сводя все мысли в один сплошной белый шум. Мир по бокам превратился в размытые полосы зелени и бетона.

Именно в этот момент, на левом вираже, когда он уже почти лёг в поворот, из-за кустов на обочину выкатился мяч. А за ним, не глядя на дорогу, выскочил мальчик. Лет семи. Его глаза, полные ужаса, встретились с глазами Марка на долю секунды.

Всё, что происходило дальше, растянулось в сознании Марка на целую вечность.

Инстинкт. Глубокий, вшитый в подкорку Валериными тренировками и уличным опытом. НЕ ВРЕЗАТЬСЯ В РЕБЁНКА. Мозг отдал команду раньше, чем он успел подумать. Руки сами дёрнули руль вправо, до упора. Тормозить было уже поздно, на такой скорости и угле наклона это означало гарантированный занос и сброс. Динамит, рванулся в сторону, выходя из виража. Переднее колесо сорвалось с асфальта, угодив в рыхлую землю и гравий обочины. Мотоцикл вздрогнул, как раненый зверь, и начал терять равновесие.

Шторм почувствовал, как седло уходит из-под него. Мир перевернулся. Он летел через руль, и время замедлилось ещё сильнее. Видел небо, перевёрнутые деревья, асфальт, несущийся ему навстречу. Не было страха. Было странное, почти философское наблюдение: Вот и всё.

Первый удар пришёлся на левое плечо и голову. Он услышал, скорее почувствовал костью, отчётливый, сухой хруст — ключицы. Боль, острая и яркая, пронзила тело, но тут же притупилась адреналином. Он перекатился через плечо, и его тело, беспомощная кукла, ударилось о дорожный отбойник из грубого бетона. Рёбра. Ноги. Ещё хруст, на этот раз глухой, внутренний. Воздух вырвался из лёгких со свистом.

Он покатился по асфальту, его тело било и швыряло, кожа куртки и джинсов превращалась в кровавое решето от трения. Каждый новый удар о дорожное полотно отдавался в черепе глухим гулом. Видел, как мимо него, с жутким скрежетом и искрами, пронесся Динамит, перевернувшись несколько раз, от него отлетали обломки пластика, куски железа.

Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Его тело, замерло на обочине, в пыли и осколках стекла от фары. Тишина. Гулкая, оглушительная. Потом до него начали доноситься звуки: шипение перевёрнутого, умирающего мотоцикла, далёкий детский плач, крики людей, бегущих к месту происшествия.

Он лежал на спине, глядя в серое небо. Дышать было больно. Каждый вдох давался ценой огненной боли в груди, будто внутри были битые стёкла. Попытался пошевелить пальцами правой руки — получилось. Левой — нет. Она лежала под ним под неестественным углом. Марк почувствовал тепло, растекающееся по левому боку и по голове. Кровь.

Взгляд его зацепился за то, что осталось от Динамита. Металлический остов, похожий на скелет доисторического животного. Бензобак был смят, из него сочилось горючее, смешиваясь с маслом на асфальте. Заднее колесо ещё медленно вращалось, издавая жалобный скрип.

К нему склонилось чьё-то лицо. Мужское, испуганное:

— Эй, парень! Ты меня слышишь? Держись! Скорая уже едет!

Марк попытался кивнуть, но не смог. Его веки были тяжёлыми. Боль начала отступать, сменяясь нарастающим холодом и странным, плывущим ощущением. Шок.

Он слышал сирены, приближающиеся. Слышал голоса:

— Жив!

— А ребёнка-то спас…

— Мотоцикл в хлам разъебался…

Но звуки доносились как из-за толстого стекла. Он лежал и смотрел в небо. Темнота набегала с краёв зрения, мягкая, ватная, затягивающая. Боль окончательно отпустила. Остался только холод и это плывущее чувство, будто он отрывается от земли. Последним, что он услышал, был не крик, а тихий, детский голос где-то совсем рядом:

— Дядь, вы живой?

А потом — только тишина и медленно гаснущий свет перед тем, как окончательно погрузиться в темноту, уносящую с собой и боль, и мысли, и самого себя.

Сознание возвращалось обрывками, как плохой приём сигнала сквозь помехи. Сначала — звуки. Монотонный, навязчивый пик-пик-пик кардиомонитора. Шипение кислорода. Приглушённые шаги за стеной. Потом — запахи. Резкий, стерильный запах антисептика, смешанный с чем-то сладковатым и отталкивающим — запахом больницы, запахом боли.

Потом пришло ощущение тела. Вернее, его отсутствия. Ниже груди простиралась огромная, неподвижная, чужая территория. Он пытался пошевелить пальцами ног. Ничего. Команда не доходила. Паника, острая и слепая, рванулась из желудка к горлу, но наткнулась на препятствие — трубку. У него во рту была трубка. Он попытался закричать, издал лишь хриплый, булькающий звук.

— Он приходит в себя! — чей-то женский голос, знакомый, но далёкий.

— Шторм? Марк, ты слышишь меня? — другой голос, мужской, напряжённый.

Веки были свинцовыми. Он собрал все силы, всю волю, которая у него ещё оставалась, и заставил их приподняться. Свет. Яркий, размытый, режущий. Он зажмурился, потом снова медленно открыл.

Потолок. Белый, с трещинкой. Потолок больничной палаты. Он медленно, с невероятным усилием, повернул голову вбок. Мир плыл, расплывался, потом сфокусировался.

Они стояли у его койки. Все. Как странный, несуразный караул. Ближе всех — Лёха. Его лицо было серым, исхудавшим. Казалось, что он постарел на десять лет. Его обычно безупречная причёска была растрёпана, на щеках — щетина. Он смотрел на Марка, и в его глазах была такая смесь облегчения, боли и страха, что Марку стало не по себе.

Рядом с ним — Анжела. Она держалась за руку Лёхи, и её профессиональное спокойствие дало трещину. Глаза были красными от бессонных ночей или слёз, губы сжаты в тонкую, белую ниточку. Она смотрела на Марка не как психолог на пациента, а как сестра на тяжело больного брата.

Чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял Рома. Он был собран, как пружина, его кулаки были сжаты, а взгляд, прикованный к Марку, горел немой яростью — не на него, а на весь мир, на ситуацию. Рядом с ним — Ваня, выглядевший потерянным и слишком взрослым для своих девятнадцати. Он переминался с ноги на ногу, его взгляд метался по палате, избегая надолго задерживаться на Марке, будто он боялся увидеть что-то окончательное.

И у окна, спиной к нему, стояла Рита. Она была безупречна. Тёмное, строгое платье, идеальный макияж, скрывающий любые следы усталости. Она смотрела в окно на больничный двор, как будто происходящее в палате её не касалось. Но по напряжённой линии её плеч, по тому, как она держала сумочку — мёртвой хваткой, — было ясно: она здесь, и она на взводе.

— Марк, родной, не двигайся, — сказал Лёха, его голос сорвался на хрипотцу. Он сделал шаг вперёд, его рука нерешительно потянулась, чтобы коснуться его плеча, но остановилась в воздухе, будто боялась причинить боль. — Ты в больнице. Всё… всё будет хорошо.