Ложь висела в воздухе густым, липким облаком. Он попытался что-то сказать, но трубка мешала. Шторм сфокусировался на Лёхе, пытаясь передать взглядом вопрос. Что случилось? Насколько всё плохо?

В палату вошёл врач. Немолодой, усталый мужчина в белом халате, с умными, печальными глазами за очками. Он внимательно посмотрел на мониторы, затем на Марка.

— Проснулся. Это хорошо. — Его голос был спокойным, профессиональным. — Марк, меня зовут Аркадий Викторович. Я ваш лечащий врач. Вы попали в серьёзную аварию. У вас множественные травмы. Сейчас вы в реанимации, но стабильны. Мы уберём трубку, чтобы вам стало легче дышать самостоятельно.

Медсестра осторожно извлекла трубку из его горла. Новый приступ кашля вырвал из груди хриплое, болезненное бульканье.

— Воды… — прошептал Марк, и его собственный голос показался ему чужим, слабым, как у старика.

Ему дали немного воды через трубочку. Жидкость обожгла разодранное горло, но принесла облегчение.

— Что… со мной? — он выдохнул, глядя на врача.

Аркадий Викторович обменялся взглядом с Анжелой, которая едва заметно кивнула. Правду. Только правду.

— Травмы тяжёлые, Марк. Закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение тяжёлой степени. Множественные переломы: левая ключица, три ребра справа, левая нога, трещина в тазовой кости. Сильные ушибы, рваные раны, которые мы зашили. Но главное… — врач сделал паузу, подбирая слова. — Главное — компрессионный перелом позвоночника в грудном отделе.

Марк слушал, и слова отскакивали от него, как горох от стены. Позвоночник. Он знал, что это значит. Холод начал расползаться изнутри, быстрее, чем раньше.

— Я… не чувствую ног, — сказал он, и это была констатация, а не вопрос.

Аркадий Викторович вздохнул.

— Да. Сейчас у вас отсутствуют движения и чувствительность ниже уровня травмы. Это связано с отёком и повреждением спинного мозга. Отёк может сойти. Часть функций может вернуться. Но… нужно быть готовым к тому, что повреждения могут быть необратимыми.

В палате повисла гробовая тишина. Пик-пик-пик монитора звучал как насмешка.

— Что это значит? — спросил Марк, и его голос был пугающе ровным. — Говорите прямо.

— Это значит, — врач произнёс слова чётко, без прикрас, — что есть риск остаться парализованным. Ниже пояса. Навсегда.

Слово «навсегда» ударило со свистом, рассекая воздух. Лёха ахнул, как от удара, и схватился за спинку стула. Анжела закрыла глаза. Рома ударил кулаком по стене, сдержанно, но так, что звонко стукнуло. Ваня просто опустил голову. А Рита у окна даже не пошевельнулась.

Марк лежал и смотрел в потолок. Он ждал, что нахлынет паника, отчаяние, ярость. Но ничего не пришло. Только холод. Тот самый, знакомый холод пустоты, который стал его постоянным спутником. Он просто принял эту информацию, как принимал все последние удары судьбы. Ещё один. Самый сокрушительный.

— Навсегда, — повторил он без выражения.

— Не обязательно, — быстро сказал врач, увидев ледяное спокойствие на его лице, которое было страшнее истерики. — Я сказал — риск. Есть шанс. Отёк сойдёт, и мы сможем оценить реальную картину. Даже при серьёзном повреждении возможна частичная реабилитация. Современные методы… Шанс есть. Небольшой, но есть. Бороться нужно.

«Бороться». Слово, которое когда-то значило для него всё. Теперь оно звучало пусто.

— Какой шанс? — спросил он.

— Сейчас говорить рано. Процент… небольшой. Но он есть. Всё будет зависеть от вашего тела, от того, как пойдёт восстановление, и… от вашего настроя.

Настрой. Марк хотел бы рассмеяться, но не смог. Какой может быть настрой, когда внутри кроме ледяного сердца ничего не осталось?

— Хорошо, — просто сказал он. — Спасибо.

Врач, явно ожидавший другой реакции — слёз, криков, отрицания, он растерялся и кивнул.

— Я оставлю вас с близкими. Но помните — покой и позитивный настрой сейчас важнее всего. — Он бросил последний, оценивающий взгляд на собравшихся и вышел.

Когда дверь закрылась, в палате разразилась тишина, которую на этот раз нарушила Рита. Она медленно, с небрежной грацией, повернулась от окна.

— Ну вот, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сочувствия, только ледяное, отстранённое раздражение. — Поздравляю. Герой. Спасатель детей. Теперь ты — овощ. Лучше бы ты сбил этого мелкого.

— Рита! — взревел Лёха, обернувшись к ней, его лицо исказила ярость. — Заткнись! Сейчас же!

— Что «заткнись»? — она подошла ближе, её каблуки отстукивали по кафельному полу как молоточки. — Я должна это выслушивать? Я вышла за него замуж, а не за инвалидное кресло! У меня вся жизнь впереди! А он что? Лежит, смотрит в потолок и слушает сказки про «шанс»? Какой шанс, вы слышали врача? «Небольшой»! Это значит никакого!

Шторм слушал её и чувствовал… ничего. Её слова не ранили. Они были просто констатацией фактов, которые он и сам уже принял.

— Уходи, — тихо сказал Лёха, вставая между ней и койкой. Его голос дрожал от бессильной ярости. — Просто уйди. Пока я тебя сам отсюда не вышвырнул к чёртам, тварь бесчувственная.

— С удовольствием, — фыркнула Рита. Она бросила последний, полный презрения взгляд на Марка. — Жаль только времени, которое я на тебя потратила и денег. Оформляй развод, как сможешь. Через представителя. Видеть тебя больше не хочу. — Она развернулась и вышла из палаты, хлопнув дверью. Звук этот был не таким громким, как в ту ночь в квартире, но не менее окончательным.

В палате снова воцарилась тишина, на этот раз немного более лёгкая, как будто вынесли источник ядовитого запаха.

— Прости, — хрипло сказал Лёха, снова поворачиваясь к Марку. — Прости за неё, за всё…

— Да пошла она нахуй, я её даже не любил, — ответил Марк. Его глаза были прикованы к потолку. — Но она права.

— НЕТ! — это крикнул Рома, оттолкнувшись от стены. Его лицо было искажено. — Не права! Ты спас того пацана! Его мать здесь была, рыдала в коридоре, благодарила! Он жив, цел, потому что ты свернул! А ты… ты… — голос Ромы сломался. Он подошёл к койке, его огромные, боксёрские кулаки сжимались и разжимались. — Ты должен бороться, слышишь? Ты же боец! Шторм! Ты выходил против Бизона! Ты сможешь и это! Главное честно отработать свой раунд в жизни. Остальное приложится.

Марк медленно перевёл на него взгляд.

— Шторм умер, Ром. Вместе с Валерой в том подвале. Осталось… это. — Он попытался кивнуть на своё тело, но лишь чуть дёрнул головой.

— Не говори так! — Анжела наконец заговорила. Она подошла, её голос был мягким, но в нём звучала сталь. — Марк, слушай меня. Ты в травме. Не только физической. Ты потерял всё, что было важно. Но это не конец. Это… новая точка отсчёта. Самая низкая. Отсюда можно идти только вверх. Да, путь будет невероятно тяжёлым. Да, шанс мал. Но он ЕСТЬ. Пока ты дышишь, пока твоё сердце бьётся, — она указала на монитор, — шанс есть. А то, что сказала Рита… забудь. Она никогда не была твоим человеком. Твои люди — здесь. Мы здесь и мы не уйдём.

Лёха кивнул, сжимая его неподвижную руку в своей:

— Всё, что нужно. Деньги, лучшие врачи, реабилитация — всё будет. Отец… отец подключил свои связи. Ищут специалистов по спинальным травмам. Мы всё организуем.

Ваня, наконец, подошёл ближе. Он выглядел очень испуганным:

— Шторм… братан… мы с Ромой… мы будем помогать. Чем сможем… — он запнулся, поняв неуместность своих слов.

Марк смотрел на них. На Лёху, который был готов разорвать мир на части ради него. На Анжелу, которая даже в этом аду искала логику и путь. На Рому, в чьих глазах горел огонь спортивной злости, направленной теперь на новую цель. На Ваню, который просто хочет быть рядом.

Они были здесь. Они не сбежали. В отличие от Риты.

Пустота внутри всё ещё была там, холодная и бездонная. Но в эту пустоту, как первый луч в ледяную пещеру, пробилось что-то новое. Не надежда. Пока ещё нет. Стыд. Дикий, жгучий стыд. Стыд за то, что он лежит здесь, сломанный, и заставляет их страдать. Стыд за то, что хотел сдаться. Валера никогда не сдался бы. Даже когда пуля вошла в него, он пытался что-то сделать.