— Я понимаю, — тихо ответила Анжела. — Прости, что обрушила это на тебя с утра. Береги себя, Диль. Если что… я всегда на связи.

— Знаешь… Потерять своего человека гораздо легче, чем найти его. Пока, — прошептала Дилара и опустила трубку на рычаг.

Тихий щелчок разъединил их. Она стояла посреди комнаты, в луче утреннего солнца, которое теперь казалось ей издевательски ярким. Внутри был хаос. Боль, жалость, гнев, растерянность. И под всем этим — тихий, неумолимый голос, который она так долго заглушала: Он сломан. Он один. Он в аду, который отчасти и ты для него создала, уйдя без возможности объяснения. Но другой голос, громкий и яростный, кричал: Он сам создал этот ад! Он разрушил всё!

Она подошла к окну, прижалась горячим лбом к холодному стеклу. Где-то там, за горами, в другом измерении, человек, которого она любила больше жизни, сидел уничтоженный и побеждённый. И она не знала, что с этим делать. Ничего, кроме как жить с этим знанием. Как с ещё одной неизлечимой травмой.

Она бросила телефон, швырнула его на диван. Звук был громким, нелепым. На этом сцена закончилась. А её личная драма — нет.

Марку снился сон.

Яркий, живой, насыщенный до боли.

Ночь. Они мчались по ночному городу на Динамите. Он за рулём, чувствуя под собой вибрацию мощного мотора, рычание выхлопа, отдающееся в костях. Дилара сидела сзади, обняв его за талию, прижавшись к его спине. Её руки были скрещены у него на животе, надёжные и тёплые даже через толстую кожу куртки. Фонари превращались в золотые стрелы, пронзающие темноту.

Он не ехал — он летел. Чувствовал каждую мышцу своего тела. Силу в руках, держащих руль. Упругость ног, упирающихся в подножки. Гибкость спины, входящей в вираж. Шторм был целым. Сильным. Свободным. И любимым.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на неё через плечо, и увидел её глаза через шлем, прижатое к нему. И в тот момент он знал — это навсегда. Это счастье. Это его дом.

Динамит рванул вперёд, словно сошедшая с цепи стихия. И Марк смеялся, смеялся так, как не смеялся никогда в реальной жизни…

ПШШШШХХХ!

Ледяная волна обрушилась на него с головой. Резкая, шокирующая, вырывающая из сладкой тьмы сновидений в серую, жестокую реальность. Он ахнул, захлебнулся, сел на кровати, отчаянно дыша и вытирая с лица воду. Сердце колотилось, как молот, по рёбрам.

Перед ним, с пустым пластиковым ведром в руке, стоял Рома. На его лице не было ни тени сожаления, только решимость и лёгкая, саркастическая усмешка в уголках губ.

— Доброе утро, Спящая Красавица, — сказал он. — Уже обед, а ты тут сладко сопишь. Надо было будильник ставить.

— Ты… ты конченый! — прохрипел Шторм, отряхиваясь. Он был мокрый, простыня под ним промокла насквозь. Остатки прекрасного сна испарились, оставив после себя лишь горький привкус утраты и дискомфорт мокрой одежды. — Я тебя убью!

— Попробуй, — парировал Рома, отступая на шаг, но не выпуская ведра. — Но сначала тебе придётся догнать меня. А с твоей-то скоростью… В общем, вставай. Вернее, сажай свою жопу в коляску. У нас сегодня программа.

— Какая ещё, блядь, программа? — Марк мрачно потянулся к коляске, стоявшей рядом. Пересесть было унизительно, особенно мокрым, но деваться некуда.

— Программа «Вышибаем дурь трудом», — объявил Рома. — Ты вчера, по-моему, недостаточно прочувствовал, что бухать — плохо. Надо закрепить материал на практике. Физической.

— Я нахрен никуда не поеду.

— Не поедешь — я вылью на тебя второе ведро. У меня их два. И во втором, я предупреждаю, вода ещё холоднее.

Шторм посмотрел на него с ненавистью, но Рома держал взгляд. Он понимал, что этот упрямый ублюдок не шутит. Стиснув зубы, он перебрался в коляску. Мокрое сиденье тут же неприятно прилипло к телу.

— Куда мы едем? — буркнул он, выкатываясь из спальни следом за Ромой.

— В качалку. Вернее, в спортзал при нашем реабилитационном центре. Лёха договорился. Там есть специальные тренажёры, и тренер, который знает, как работать с… — Рома запнулся, подбирая слово, — …с такими, как ты.

— С калеками, — мрачно закончил Марк.

— С теми, у кого есть мозги, чтобы слушаться, и сила воли, чтобы не сдаваться, — поправил Рома без эмоций. — Ты же хочешь хоть что-то чувствовать в своих ногах? Хоть на миллиметр их сдвинуть? Так вот, лёжа на диване и бухая, этого не добиться. Только так.

Шторм не ответил. Он катился по коридору, и внутри него боролись два чувства: жгучее желание послать Рому куда подальше и глухое, едва уловимое любопытство. «Что-то чувствовать в ногах». Даже не движение. Просто… чувствовать. После аварии там была пустота. Как будто ног и не существовало. Мысль о том, что эту пустоту можно чем-то заполнить, даже болью от усилий, была пугающей и манящей.

— И что мы там будем делать? — спросил он уже менее агрессивно.

— Разминать то, что работает. Руки, плечи. И… пробовать шевелить тем, что не работает. Есть специальные методики. Электростимуляция. Велотренажёр с поддержкой. В общем, скучно не будет. И главное — ты будешь так занят, что у тебя не останется сил даже думать об алкашке. Ну, или о ком-то ещё.

Последнюю фразу Рома бросил не глядя, но Марк поймал его смысл. Он потрогал пальцами подвеску, всё ещё висевшую на шее. Она была мокрой и холодной. Как его сон.

Они выехали из подъезда на улицу. Утро было по-настоящему ясным. Солнце слепило. Марк впервые за долгое время смотрел на мир не из окна, а из коляски, как активный участник, пусть и на колёсах. Это было странно.

— Ладно, вези, погонщик, — сдавленно бросил он. — Посмотрим, на что ты способен.

День клонился к вечеру, последние пары закончились. Ваня прислонился к стене, куря дешёвые сигареты и с тоской поглядывая на свой мотоцикл — старенький «Yamaha YBR 125». Аппарат стоял на подножке, покрытый пылью. На баке была огромная вмятина. Он сломался три месяца назад, после неудачной поездки по стройке, и с тех пор был монументом Ваниному бессилию. Денег на ремонт не было, времени и навыков — тоже.

К нему подошли двое. Петя, коренастый, с крысиным взглядом и вечной ухмылкой, и Ростислав, которого все звали Ростиком, — долговязый, с прыщавым лицом и манерами подпольного авторитета. Они были когда-то Ваниными друзьями, пока он не полез защищать девушку, над которой они издевались и приставали. После этого Ваня стал для них предателем и слабаком.

— О, Ванюха! — растянул Петя, останавливаясь перед ним. — Всё на своём музейном экспонате любуешься? Красиво, да. Особенно эта вмятина. Стильно, модно, молодежно.

Ростик хихикнул, затягиваясь вейпом, от которого пахло дешёвой клубникой.

— Отъебитесь, — буркнул Ваня, не глядя на них.

— Ой, какой нервный! Денег на ремонт нет? Или ручки-ножки после той потасовки дрожат? Говорил же, не лезь не в своё дело.

— Я сказал, отъебитесь, — Ваня выпрямился.

— Не кипятись, — вступил Ростик, выпуская клубничное облако. — Мы по-дружески. Слышал, в эту субботу на старом аэродроме гонки. Подпольные. Призы солидные. Деньги. Уважение. Мы с Петькой участвуем. А ты… ну, ты, бля, даже доехать не сможешь. Твой ушат сдох.

— Доеду на чём хочу, — сквозь зубы процедил Ваня.

— На чём? На велике? — расхохотался Петя. — Да ты, Вань, не тянешь. Там не на ржавых корытах гоняют, а на технике. И нервы нужны стальные. А ты… ты же теперь добрый мальчик. Сестрёнка-психолог вылизывает, братец-боксёр подпольный учит жизни.

Ваня сжал кулаки. Эти ублюдки знали, куда тыкать. Он ненавидел, когда трогали его семью. И ненавидел своё бессилие.

— Я бы тебе, сука, морду набил… — начал он, делая шаг вперёд.

— Опа! — Ростик выставил руки. — Не дёргайся. Дело не в мордобитии. Дело в деньгах и в смелости. Спорим, что ты даже не выедешь на старт? Не то что не выиграешь, а даже не приедешь? На ЛЮБОМ мотике.

Ваня замер. Глаза его метались между их самодовольными рожами и своим убитым «конём». Азарт, глупый, юношеский, начал закипать в крови. Ему нужно было их заткнуть. Унизить. Доказать.