Она сделала паузу, давая словам впитаться. Затем, под удивлённые взгляды придворных, подошла к одному из Призванных — крайнему справа, невысокому мужчине с нервным взглядом. Он замер, когда она остановилась перед ним.

Трелорин посмотрела ему в глаза. Взяла за руку — осторожно, почти нежно. Держала долго, с той самой улыбкой, что обещала ничего и одновременно многое. Затем подняла его руку к губам и поцеловала запястье. Кожа была шершавой, пахло кислой выпивкой и сырой землёй. Всё внутри взвыло от отвращения, но она не показала и тени этого. Поцелуй был лёгким, почти невесомым. Потом она приложила поцелованной руку к его груди — туда, где билась Искра.

— Служи мне верой и правдой, Призванный, — сказала она тихо, так мягко, как только могла. — И я не забуду этого.

Парень задрожал. Губы его дрогнули.

— Я… я сделаю всё, Ваше Величество, — выдохнул он хрипло. — Всё, что прикажете.

Трелорин слегка наклонила голову — почти поклон, изящный и почтительный. Словно перед ней стоял не один из множества Призванных, а благородный принц. Она его руку и перешла к следующему.

И снова. Томительный взгляд в глаза. Поцелуй в запястье. Рука на груди. Тихие слова благодарности.

От одного этого действия всё внутри выворачивало. Половина запястий были грязными — не просто немытыми, а с въевшейся в кожу чернотой. Ногти на пальцах нестриженные, кожа грубая. Каждый поцелуй отдавался внутри отвращением, которое приходилось давить, запирать глубоко, чтобы лицо оставалось спокойным, а улыбка — тёплой.

Она прошла через всех Призванных. Двадцать два мужчины получили поцелуй, прикосновение, обещание взглядом. Когда последний Призванный получил своё благословение, Трелорин развернулась и медленно пошла обратно к трону. Снова та же игра — движения рассчитаны, платье облегает, подчёркивает каждый изгиб. Разрез распахивается с каждым шагом, обнажая бедро. Она чувствовала взгляды на спине, на изгибе талии, но взяла себя в руки, сохранила достоинство и элегантно опустилась на трон, закинув ногу на ногу.

— То, что я сделала сейчас, — сказала она, обращаясь ко всем, — древняя традиция моего королевства. Так королевы благословляли своих подданных перед великими делами. Поцелуй на запястье — символ доверия. Рука на Искре — символ неразрывной связи.

Это была ложь. Никакой традиции не существовало, но Призванные этого не знали, и знать не могли.

— Но это ещё ничего не значит, — её голос стал чуть жёстче. — Если если хотите остаться в этом королевстве, занять место при дворе, быть теми, кому я доверяю по-настоящему, а возможно, получить что-то большее, — вам нужно доказать, что ваша преданность действительно безгранична.

Трелорин подала едва заметный жест. Двое белых рыцарей, стоявших у боковой двери, скрылись в проходе.

— А теперь слушайте внимательно, — тон стал ледяным. — Через три дня всё изменится навсегда. Новый закон запретит Призванным находиться в моих землях. Вы злоупотребили моим гостеприимством. Но я знаю, что среди вас есть те, кто достоин стать частью нашего мира.

В зал вошёл юноша лет пятнадцати, одетый в безупречную, строгую ливрею, которая не могла скрыть его благородной осанки. Он был красив той острой, аристократической красотой, от которой смущённо краснели юные леди из знатных родов, когда их отцы привозили их ко двору. Он шёл с отточенной, почти механической грацией, его взгляд был устремлён в точку прямо перед собой. В руках мальчик нёс серебряный поднос, на котором лежали двадцать два тёмных металлических знака, похожих на печати.

Юноша намеренно не смотрел на трон. Лишь когда он остановился перед рядом Призванных, их глаза наконец встретились. На несколько долгих, звенящих секунд Трелорин смотрела в лицо своего старшего из единокровных братьев.

После того, как отец был отравлен, нужно было устранить все помехи, любые возможные угрозы. Она немедленно опозорила мачеху публично — двое мужчин поклялись, что она изменяла с ними королю. Ильтер провёл удобные магические эксперименты, которые «доказали», что все трое сыновей были не от короля Анверта.

Затем приказала казнить её, а братьев оставила в живых, лишив всего — титулов, земель, забрали даже имена. Они стали слугами и прислуживали при дворе, носили подносы, мыли полы, подавали вино. Им сохранили жизнь, если так можно было назвать это униженное существование.

Никакой жалости к ним не было. Они вылезли из чужого чрева. И неважно, что это чрево осеменил отец.

Мальчик сжал губы в тонкую нить. Трелорин не сводила с него взгляда. В его голубых — как у мачехи — глазах смешалось всё: жгучая, бессильная ненависть, холодный ужас загнанного зверя. Неожиданно трон вспыхнул болезненным светом. Мерцание нарастало, становилось ярче с каждым мгновением. Трелорин стиснула подлокотники, усмиряя вспышку. Мальчик отвёл взгляд на серебро трона. Оставалось лишь гадать, знал ли он, что душа его матери была навечно заключена в троне, вместе с Искрой и кровью.

— Что это, Ваше Величество? — спросил один из Призванных, нарушая молчание.

Трелорин перевела взгляд на него. Улыбка вернулась на губы — лёгкая, почти тёплая.

— Это знак моей милости, — её голос был ровным и спокойным. — И временная метка. Она доказывает, что вы находитесь в моих землях с моего позволения. Но те, кто проявят себя, смогут заслужить постоянную. Любой Призванный, обнаруженный в моём королевстве без такой метки, будет считаться преступником.

Процесс начался. Один из Белых рыцарей взял первую печать. Клеймение было быстрым: рыцарь прижимал холодный металл к шее каждого мужчины. Раздавалось тихое шипение, в воздухе появлялся едва уловимый запах палёной кожи. Призванные морщились, инстинктивно потирая шеи.

Трелорин смотрела на это с тихим, почти хищным удовлетворением. Вид их подчинения, того, как на их плоть ставят её знак, доставлял особое, тёмное удовольствие.

Когда последний был отмечен, она вновь обратилась к ним, её голос сочился обещаниями.

— Используйте это время, чтобы доказать, что вы достойны здесь находиться. Достойны всего, что можете получить.

Она сделала паузу, позволяя словам проникнуть в их сознание.

— И докажите, что ваша Искра может послужить на благо королевства. Так же, как Искры других уже присягнули служить.

Эти слова повисли в абсолютной тишине зала. Она смотрела на них, на двадцать два лица, в которых благоговение, жадность и новорождённый фанатизм смешались в единую уродливую гримасу подчинения.

Вдруг по залу прокатилась глубокая, низкая вибрация, которая, казалось, поднялась из самого камня под троном, прошла через тело и заставила воздух едва заметно задрожать. Она прошла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

Никто, кажется, ничего не заметил.

А затем пришёл второй толчок. На этот раз отчётливее. К вибрации добавился глухой, тяжёлый удар, который раздался не в ушах, а скорее в груди. Словно где-то в самых глубоких фундаментах дворца колоссальное, спящее сердце только что шевельнулось и сделало один-единственный, мощный удар.

Небольшая лодочка мягко стукнулась носом о берег. Риволи неспешно разгладил складки длинной волшебной мантии, поднялся и, одной ногой опершись на борт, ловко выпрыгнул на песок. Сапоги оставили глубокие следы, но зачарованная ткань мантии, хоть и спадала до самой земли, сохраняла безупречную чистоту — ни единая песчинка не смела коснуться её.

В небо взвилась белоснежная сигнальная ракета, оставив за собой тонкий дымный след и на мгновение слившись с пушистыми облаками. Риволи проследил за ней взглядом и удовлетворённо вздохнул. Погода стояла чудесная — именно такая, какая была близка сердцу. Солнце не жгло, то и дело скрываясь за облаками, а прохладный морской ветер приятно ласкал лицо. Даже Бурные воды, окружавшие остров, на короткое время утихли, а безопасный морской путь за спиной оставался спокойным, как всегда.

Насладившись этим редким мигом покоя, Риволи двинулся вглубь острова, к темнеющему вдали частоколу, из-за которого виднелись крыши дозорных вышек. Вдоль тропы из песка и утрамбованной земли торчали кристаллические наросты — полупрозрачные, искрящиеся на солнце, но совершенно бесполезные для крафтеров. Некоторые следы на песке были свежими.