Даже сегодня находились сочувствующие трудному положению НИПов. В основном это были те, кто не находился в структуре Невозвращенцев или не жил в Северных землях. У тех, кто провёл здесь хотя бы немного времени, сложилось более чёткое и личное понимание того, насколько легко или невыносимо жилось НИПам при новых порядках.

В Северных землях каждый неигровой персонаж был обязан носить ошейник. Эти ошейники приносили немало тягот, но по иронии судьбы именно они защищали НИПов. Даже тем, кто носил бронзовые ошейники, нельзя было серьёзно навредить. Их могли пнуть, оскорбить, заставить выполнить личное поручение, не связанное с благом Невозвращенцев, но это был потолок. Особо отличившимся игрокам позволялось больше, но даже они не могли заходить слишком далеко.

Гига называл НИПов инструментами, а дорогие и полезные инструменты не выбрасывают после первого же использования — их берегут, чтобы они прослужили подольше. Те НИПы, кто носил золотые ошейники, жили вполне спокойно, особенно если не лезли на рожон и выполняли все требования. А тем, кто носил изумрудные, жилось лучше, чем многим игрокам. Они получали привилегии, о которых другим оставалось только мечтать.

Но как ошейники даровали спокойную жизнь в Северных землях, так и горе было тем, на ком ошейников не было. НИПы усвоили это крепко: снять, выбросить или уничтожить ошейник — значит обречь себя на суровое наказание, причём даже не от самого Гига. С НИПом без ошейника игрок мог делать всё, что ему вздумается. Единственное исключение — если НИП был с кем-то из сопровождающих: либо из особой группы, либо из тех, кто сопровождает НИПов после их перехода через границу.

Не раз НИПы заслоняли собой конвоиров от Освободителей — ведь без сопровождения их ждала страшная участь. НИП без ошейника или сопровождения был обречён. Игроки могли делать с ним всё что угодно, оправдываясь простой фразой: «Это всего лишь код». Код, который осмелился нарушить правила внутри личного королевства игроков.

Горниш вновь бросил взгляд через плечо. Жало, в общем-то, был обычным парнем, если речь шла о болтовне или делах, да и внешностью он ничем не выделялся. Немного расплывшийся, с животиком, он напоминал офисного бездельника, что по ночам режет монстров, а днём мечтает о сне. Карие глаза, тронутые усталостью, прятались под лёгкими мешками — верный знак недосыпа, как у многих, кто застрял здесь. Тёмные волосы редели, и наметившиеся залысины становились особенно заметными, когда он наклонялся. Характер также был вполне обычным — бывало, он ворчал, бывало, грубил, но в целом он был адекватным парнем, даже милым, особенно в своих любовных интрижках.

Но с НИПами всё было иначе. Жало относился к ним с холодной, почти звериной бесчувственностью. Пнуть, толкнуть, ткнуть копьём — для него это было так же естественно, как стереть грязь или кровь с доспехов. В реальном мире мало кто сюсюкался с виртуальными ассистентами, вот и Жало не считал нужным церемониться с их физическими воплощениями. Возможно, истинная причина крылась глубже — в какой-то занозе, которая засела так глубоко, что и не разглядеть, но Жало молчал, а значит, эта причина так и оставалась тайной, скрытой за его сварливым фасадом.

Жизнь среди Невозвращенцев текла по своим законам. Здесь никто не спешил раскрывать душу, а уж тем более выкладывать личное — те крохи, что связывали с реальным миром. В этом удивительном виртуальном пространстве не существовало никаких Дим, Маш и Кристин. Они остались там, по ту сторону, в капсуле виртуальной реальности. Здесь же каждый заново лепил себя — от обнажения своей истинной сути до выбора ника, который для многих становился их настоящим именем.

Жало умудрился отличиться даже тут. При создании персонажа страж не особо заморачивался с ником, поскольку хотел побыстрее войти в игру. Он выбрал ник на грани, заменив пару букв в крепком матерном словечке. Так он пополнил ряды бедолаг, застрявших в игре с дурацкими никами, и нельзя было ни изменить его, ни тем более пересоздать персонажа. На помощь пришли выбранный класс и основное оружие — копьё, которое не пользовалось особой популярностью у других. За виртуозное владение копьём и стиль с резкими, точными выпадами, страж с нелепым ником получил прозвище «Жало», которое так и прилипло. Сам Жало был вовсе не против.

Путь до нужной точки был неблизким. Тишину изредка нарушали жалобные стоны измученного Сигила и короткие разговоры друг с другом. Скучающий Жало начал донимать Латча — самого хлипкого в четвёрке. Узкое лицо целителя, бледное, будто солнце никогда его не касалось, обрамляли светлые, взъерошенные волосы. Светло-серые глаза, полные вечной тревоги, всегда бегали по сторонам. Латч был хорошим хилом, но без силы и духа, и Жало это чуял. Со всеми он держался на равных, но Латч то и дело ловил колючие взгляды и острые словечки, ранящие больнее копья. Жало не оскорблял напрямую, не издевался, но в его тоне сквозило такое пренебрежение, что парня, всегда сутуло плетущегося где-то позади, невольно становилось жаль. Отчасти дело было в ремесле: Жало стереотипно считал, что стоять за спинами и хилить — бабская работа, недостойная «нормального мужика». Всё это переплеталось, формируя соответствующее отношение. Когда Латч неуверенно спросил, почему Жало не обратился к нему за советом насчёт Сенечки, cтраж лишь загоготал — громко, от души. Смех эхом ударил по деревьям, и ответа красноречивее придумать было нельзя.

Спустя час осторожного марша деревья наконец расступились, и впереди открылось оно — место, к которому они шли. Впереди стелился пляж — полоса мягкого песка, белого, как свежий снег, и сверкающего под солнцем. За ним простиралось безмятежное синее море, чьи лёгкие волны лизали берег, оставляя пенные кружева. Вдалеке, у самого горизонта, маячила тёмная точка — остров, который казался каплей чернил на голубом холсте.

— Ах, какой же кайф! — Жало выдохнул, растянув губы в улыбке. — Каждый раз сюда прихожу, как в первый!

Горниш кивнул, прикрыв глаза и наслаждаясь ветерком, несущим соль и прохладу.

Жало грубо подтолкнул Сигила к воде:

— Чё застыл? — рявкнул он. — Топай! Слушай, ты хоть видишь эту красоту?

Горниш слегка покачал головой. Жало ведь прекрасно знал ответ на свой вопрос, но всё равно спрашивал. Парни, что серьёзно повредили Сигилу глаза, чуть не спутали им все карты. Обычный НИП остался бы слепым, но в случае с Сигилом какая-то системная особенность поддерживала его зрение. По его словам, он видел лишь смутные очертания. Без этого им пришлось бы тащить слепца на себе.

— Чё молчишь, а? — Жало не унимался. — С тобой же говорю!

Он снова ткнул Сигила в спину, на этот раз сильнее.

— Да ладно, Жало, не мучай беднягу. Ему и так осталось жить несколько минут.

Жало что-то буркнул себе под нос, но копьё опустил. Его тупой конец ткнулся в белый песок. Горниш замер, оглядывая окрестности. Здесь не было той ослепительной красоты, что в других живописных уголках карты, но в воздухе витало нечто особенное. Первозданное, почти нетронутое. Ни мобов, ни игроков, ни даже чужих следов. Кроме их редких визитов, это место хранило нерушимую тишину.

Жало сгрёб Сигила за тощее плечо и подтолкнул к воде. Латч угрюмо плёлся следом, нервно озираясь по сторонам. Горниш отступил к большому плоскому камню, что выступал из песка, словно древний ориентир. Сапоги коснулись гладкой поверхности — сухой, будто волны никогда не лизали её своими языками. Горниш взмахнул рукой, и перед глазами развернулась россыпь иконок заполненного инвентаря. Пальцы ловко выудили нужный предмет. В правой руке блеснула тонкая пластинка с крохотной выемкой в центре. Горниш нажал на неё большим пальцем, и по гладкой поверхности пробежала рябь — круг очертил сам себя.

— Ты не думай, — Жало наклонился к Сигилу, который уже осел на колени, беспомощно проваливаясь в белый песок. Толстые пальцы грубо вцепились в спутанные волосы пленника и резко дёрнули его голову вверх. — Я не из пустого любопытства спрашиваю. Мы тут десятки таких, как ты, прикончили, но у них глаза были обычными. А ты другой. Что из этой красоты тебе открыто, а?