Все эти годы она искала в глазах отца хоть тень раскаяния. Хоть намёк на тоску по той, кому он когда-то клялся в вечной любви.

Не нашла. Ни разу.

Трелорин снова окинула себя взглядом в зеркале и поморщилась. Слишком откровенно. Если бы речь шла просто о встрече с ними — идеально, но это будет не единственная встреча. Магия вновь повиновалась, и чёрный шёлк стёк с её тела, оставив на коже лишь мимолётное ощущение прохлады. Требовался компромисс между вызовом и сдержанностью.

Следующее платье было именно таким. Оно было выкроено из плотного чёрного бархата, но по центру, от широкого выреза у ключиц и до самого пола, его рассекала идеально ровная вставка из матового белого шёлка. Длинные рукава оставались угольно-чёрными, создавая контраст с бледной кожей кистей. Два высоких, почти наглых разреза по бокам обещали при любом движении показать больше, чем позволяли приличия. А неглубокий, но широкий вырез открывал ключицы и шею, оставляя простор для мужского воображения.

В дверь коротко постучали. Один из Чёрных рыцарей — тот, что стоял ближе к выходу, — на мгновение замер, прежде чем повернуться и открыть.

В покои вошёл Ильтер. Седые всклоченные волосы, борода, которая явно не видела гребня уже несколько лет, мантия с чернильными пятнами на манжетах — свежими, судя по блеску. В руках он нёс свёрнутый пергамент, и даже сейчас, на ходу, что-то бормотал себе под нос.

— Ваше Величество, — он поднял голову, и на лице мелькнула та самая мальчишеская улыбка, которая так не вязалась с сединой. — Надеюсь, я не помешал? Спешу сообщить, что все желающие послужить нашему… э-хе-хе… делу, — губы его дрогнули в усмешке, — прибыли.

— Сколько их?

— Двадцать два, — с явным удовольствием сообщил он. — Я проверил их Искру. Она сильная, пусть и не настолько, как у лучших Призванных. Правда, пришли ещё три девушки, но я их отослал, как вы и велели.

Он снова хихикнул, но на этот раз смех был другим — с хрипотцой, полный намёков на то, зачем именно отбирали мужчин.

Трелорин сжала губы.

— Я передумала. Можешь отбирать и женщин тоже.

Ильтер удивлённо моргнул.

— Правда?

— Абсолютно, — подтвердила она. — Время — непозволительная роскошь. Нам нужна любая сильная Искра, вне зависимости от того, в чьём теле она горит. Мои предпочтения здесь не важны. Главное, чтобы твоя задумка сработала.

Она смотрела на него строго, выжидательно, но Ильтер лишь расплылся в широкой морщинистой улыбке.

— Даже не сомневайтесь, Ваше Величество. Всё сработает безупречно, — он удовлетворённо кряхнул. — Передать, чтобы их привели в Тронный зал?

— Нет, — отрезала Трелорин. — Сперва я приму своих подданных. А эти пусть ждут. Можешь сообщить, что это ещё одна проверка их преданности.

— Кхе-кхе. Будет исполнено.

Старик поклонился — вернее, изобразил подобие поклона, едва наклонив голову и подавшись вперёд всем корпусом, — и направился к выходу. В дверном проёме мелькнули силуэты в белых доспехах.

Трелорин ещё несколько минут стояла перед зеркалом, поправляя складки платья, проверяя каждую деталь. Наконец взгляд упал на небольшую шкатулку на столике. Последний штрих.

Она открыла крышку и достала корону. Не ту массивную, что носил отец, — с высокими башенными зубцами, тяжёлую, давящую на голову, словно весь груз королевства. Та была отправлена в сокровищницу, где ей место среди старых, никому не нужных реликвий. Новая была другая. Изящная, лёгкая, почти невесомая. Тонкое серебро сплеталось в узор из виноградных лоз и листьев — те же мотивы, что украшали диадему матери. Трелорин осторожно надела её, поправила, чтобы сидела ровно. Из зеркала смотрела не дочь Анверта, и не наследница его трона. Дочь той прекрасной женщины с портрета. Хозяйка своего трона.

В сопровождении Чёрных рыцарей она покинула покои. Тишина сменилась гулким эхом в длинных коридорах. Чеканный шаг каблуков и глухой, тяжёлый стук сабатонов Чёрных рыцарей сливались в единый, властный ритм.

Дворец жил своей полуденной жизнью. Высокие арочные окна заливали галереи столбами солнечного света, в которых лениво плясали золотые пылинки. В воздухе стоял запах воска для натирки полов и свежих цветов, доносившийся из дворцового сада. Из дальней части дворца доносился приглушённый гомон и едва слышные звуки арфы из музыкальной комнаты. Слуги в ливреях, завидев процессию, замирали у стен, склоняя головы; придворные дамы, шептавшиеся в нишах у окон, мгновенно умолкали и делали глубокий реверанс. Жизнь замирала на пути королевы и вновь возобновлялась, стоило ей пройти.

Трелорин свернула за угол — и взгляд сам собой зацепился за портрет на стене. Такой же большой, как в покоях, в простенке напротив окна. Мама в лёгком зелёном платье, уже без диадемы, но с той же чарующей нежной улыбкой. Трелорин замедлила шаг, не останавливаясь полностью. Ещё одно предательство отца. Он вырвал её образ со стен дворца по прихоти новой королевы, которая желала сделать вид, будто соперницы никогда и не существовало. Полотна свернули, запечатали, отправили в запасники, словно вместе с ними можно было стереть память.

В первую же неделю правления был издан указ вернуть все портреты на место. Реставраторы работали месяц, восстанавливая краски, залечивая трещины. Теперь мама снова смотрела с этих стен — из коридоров, из залов, из тех самых мест, где когда-то висели её портреты. Она смотрела на дворец, который был её домом, и на дочь, что носила её лицо.

Коридоры остались позади. Двое гвардейцев в белоснежных доспехах распахнули массивные двери, и Трелорин вошла в Тронный зал.

Пространство было огромным, залитым светом. В отличие от мрачных, затянутых паутиной залов северян, о которых шептались при дворе, её зал был воплощением ясности и порядка. Высокие окна от пола до сводчатого потолка, завершающиеся стрельчатыми арками, ловили и преломляли полуденный свет, рассеивая его по всему залу. Лучи дробились, играя на безупречно отполированном мраморном полу, на тонких серебряных инкрустациях высоких колонн.

В зале уже собрались люди: просители в скромных одеждах, сбившиеся в одну группу; чиновники с пергаментами в руках; знать в бархате и шелках. Десятки лиц, десятки судеб. С её появлением по залу прокатилась единая, безмолвная волна: все, как один, склонились в глубоком поклоне. Единственным звуком остался чёткий стук её каблуков по мрамору, эхом отражающийся от высоких сводов.

Она шла к помосту, на котором стоял её трон.

Это было не громоздкое седалище её отца. Старый трон также заменили. Новый не был вырезан из камня или отлит из металла. Серебро медленно перетекало по его поверхности — едва заметное движение, словно металл дышал. Спинка, подлокотники, сиденье сохраняли форму, но границы размывались, текли, и возвращались. В глубине серебра мерцало мягкое голубоватое свечение — не яркое, но устойчивое.

Она поднялась по ступеням и, не колеблясь, опустилась на трон.

Он отозвался мгновенно. Начал обтекать спину, бёдра, подлокотники чуть приподнялись, подстраиваясь под руки. Стал мягче, податливее — не сопротивлялся, а покорно принимая форму тела. Тепло коснулось кожи через ткань платья. Живое, почти горячее. Пульсирующее, бьющееся. Яростное. Тепло униженной, порабощённой, но ещё жизни. От одной мысли об этом по телу прошла дрожь — сладкая, мстительная. Какое упоение — знать, что в троне течёт её кровь.

Она выдохнула, выпрямила спину и посмотрела на зал. Придворные всё ещё стояли с опущенными головами, ожидая знака.

— Поднимите головы, — произнесла Трелорин. — Велрис, можем начинать.

Следующие три часа превратились в непрерывный поток человеческих судеб. Просители сменяли друг друга — крестьяне в залатанных рубахах, ремесленники с мозолистыми руками, купцы в добротных камзолах, мелкая знать в попытках выглядеть значительнее, чем были. Каждый приходил со своей бедой, своей просьбой, своей правдой.

Первым был старик-мельник из восточных земель. Кланялся низко, шапку мял в руках, голос дрожал. Говорил сбивчиво — о том, что местный барон перекрыл реку выше по течению, чтобы наполнить свои декоративные пруды. Мельница встала. Деревня осталась без муки.