Старый рисунок хранил следы детской руки. Линии выведены неуверенно, местами слишком сильно, продавив бумагу, местами едва касаясь. Две фигуры: высокая женщина в длинном платье с серебряной диадемой на голове и маленькая девочка рядом, держащая её за руку. Над ними — жёлтое солнце с неровными лучами. Одна из фигурок — та, что поменьше — была раскрашена с особым старанием, хотя зелёный цвет платья кое-где выходил за контуры. А в углу, рядом с неряшливой кляксой, были выведены крупные неровные буквы: «Мамочьке от доченьки!»

Трелорин замерла с рисунком в руках, не в силах отвести взгляд от двух фигурок, держащихся за руки. Наконец, она с бережной осторожностью сложила рисунок и вернула его на место, под защиту писем и высохших цветов. Ящик беззвучно скользнул на место.

Выпрямившись, она вернулась к зеркалу. Взгляд скользнул по заколке, а затем ниже, на лицо. Из зеркала смотрела девушка, чьё лицо будто списали с портрета за спиной — те же высокие скулы, тот же изящный изгиб бровей, те же тёмно-зелёные глаза под чёрными ресницами. Мама, первая красавица королевства, передала дочери всё, в том числе свою красоту. Волосы падали на плечи чёрными волнами. Кожа была бледной, почти фарфоровой, но была не болезненной бледностью, а той, что делала черты ещё резче, ещё выразительнее.

Трелорин провела ладонью сверху вниз — лёгкий, почти небрежный жест. Белый шёлк послушно соскользнул с плеч, обнажая её донага. Не успела ткань коснуться мрамора, как она свернулась аккуратным свертком и плавно скользнула в открытый гардероб, сама находя своё место.

В отражении зеркала один из Чёрных рыцарей, застывший в углу покоев, едва заметно дёрнулся, словно подавил порыв отвернуться. Она же даже бровью не повела. Повернувшись к гардеробу, взяла другое платье — чёрное, из ткани, что будто впитывала сам свет. Оно облегало так плотно, что подчёркивало каждый изгиб, открывало плечи, а вырез на спине спускался почти до самой талии.

Её нисколько не смущали Чёрные рыцари. Пусть они были обезличены отсутствием имён и одинаковым снаряжением, строить иллюзии было глупо. Под всем этим оставались мужчины. Зачастую молодые. Зачастую голодные до женского тела.

Но сейчас это было неважно.

Она провела ладонью вдоль бока — скрытая застёжка сомкнулась сама, и ткань плотно легла по фигуре. Краем глаза в зеркале заметила второго Чёрного рыцаря — неподвижного, застывшего, будто выкованного из железа и тени.

Друг Кровавого целителя в одиночку похитил жену Гига. Прямо из-под носа всей дворцовой охраны. И теперь оставалось лишь гадать, насколько близко к сердцу Гига принял это оскорбление. Винил ли он только похитителя? Или мог предположить, что за похищением стояла более крупная птица? А что по поводу друга Кровавого целителя?

Трелорин перехватила в зеркале взгляд рыцаря — две кроваво-красные точки в прорезях шлема, тлеющие в темноте шлема. Пожертвовать скромностью ради жизни — слишком ничтожная цена. Уж лучше обнажённого тела коснётся взгляд охранника, чем рука убийцы.

«Хотя отец бы такого не одобрил», — трелорин сжала в ладони снятый с шеи кулон. Цепочка до боли впилась в кожу. Любое воспоминание об отце разжигало пламя — нет, оно всегда тлело внутри, но одна мысль о нём превращала это тление в белый жар, который грозил расплавить рёбра и выплеснуться наружу раскалённой ненавистью.

Память обожгла картиной двухлетней давности. Мятеж Железных волков, дворец пропитан тревогой, и она, беспокоясь за свою безопасность, попросила двух гвардейцев присутствовать в купальнях. Но отец, узнав об этом, устроил тихую, испуганную истерику. И ему была безразлична безопасность. Он шипел о «непристойности», о том, что «поползут слухи», и что «дочь короля не должна позволять себе подобного».

Вот в этом и был весь отец. Слабый. Мягкий. Неуверенный. Бабушка и дедушка так баловали наследника, что просто забыли вставить ему хребет. У него не было внутреннего стержня — только полированная оболочка, которую он носил, как доспехи, и за которой прятал свою слабость.

Перед другими он был воплощением мудрого правителя: справедливый, любящий семью и королевство, способный решить любую проблему взвешенным словом. И многие в это верили. Но те, кто был рядом, видели правду — бесконечные метания, попытки угодить всем сразу, панический страх конфликтов. Он балансировал, как канатоходец над пропастью, стараясь, чтобы решение в пользу одних не обидело других, и неизменно падал в эту бездну. С появлением Призванных всё стало только хуже, и он шаг за шагом тащил королевство к гибели — слепо или намеренно, разницы не было.

Отец был слаб и глуп, но в истории королевства хватало правителей и похуже. Орион Слепой проспал восстание в северных провинциях, пока его советники резали друг друга за влияние. Даргент Благодушный был настолько милосердным, что прощал изменников — пока один из них не отравил его самого. Эрастус Предсказатель видел катастрофы в каждом сне — но то, что четыре года его собственного правления довели страну до нищеты, а знать до мятежа, почему-то предсказать не смог. Отец мог не быть достойным королём, но мог стать отличным отцом, однако его трусость однажды перешла черту.

По дворцу прокатилась лёгкая, едва заметная дрожь. Трелорин даже бровью не повела — подобное в последнее время было не редкостью. Воспоминания медленно утягивали в трясину. Один из герцогов — и имени его так узнать и не удалось — однажды тоже понял, какой король на самом деле. Понял, что за блестящей оболочкой мудреца скрывается человек без хребта. И начал действовать. Он похитил королеву, но не для убийства, а для грязного шантажа, решив, что король не решится на кровопролитие.

И он оказался прав. Отца парализовал страх, но не за жену — за себя. Что скажут другие лорды, если он уступит? А что, если он прикажет атаковать, и перегнёт черту в желании вернуть жену? Он метался между желанием спасти королеву и паническим ужасом перед открытым конфликтом. Страх перед тем, как он будет выглядеть в глазах подданных, оказался сильнее любви.

Время шло. Он совещался с советниками. Писал письма. Выжидал. Искал способ решить всё так, чтобы мудрого короля не пострадал. Дни превращались в недели. А похитители, теряя терпение, напичкали пленницу деморализующими отварами, чтобы сломить её волю. Когда наконец её вернули — и вновь не было ясно, сдался ли в итоге отец или же похитители решили не идти до конца — было уже поздно. Мама едва дышала, не узнавала дочь, металась в бреду.

Но даже тогда был шанс. Величайший волшебник королевства, владеющий знаниями, что выходили за пределы дозволенного, был готов показать своё мастерство.

Но отец снова струсил.

На сей раз его испугали слухи, что король практикует запретные ритуалы, близкие к магии крови и некромантии. Он начал тормозить лечение, созывая один совет лекарей и целителей за другим.

Мама умерла через неделю.

Многое об этом рассказал Ильтер — тот самый волшебник при дворе, который был готов излечить мать.

Одно прикосновение к заколке — и всё это вновь пронеслось перед глазами. Пятнадцать лет прошло, а забыть так и не удалось. Невозможно было выбить из себя тот шок юной девочки, что потеряла маму и не понимала, почему её не спасли. Шли годы, и когда ей самой пришлось плести и распутывать ядовитое кружево дворцовых союзов, пришло не прощение, но понимание панического страха отца. Стала чуть лучше ясна логика слабого человека, который настолько боялся потерять власть и опозорить имя семьи, что пожертвовал любовью. Это было жалко, но объяснимо. Возможно, отец не хотел всего этого, но был вынужден на такое пойти.

Однако отец пошёл ещё дальше.

Всего через два месяца король представил двору новую королеву. Молодую, улыбчивую, идеально подходящую для своей роли. Вскоре родился младший брат — плод их великой любви, как говорили придворные. Потом ещё один. И ещё. Новая королева вошла в роль так убедительно, играла преданную супругу с таким мастерством, что те, кто не был приближен к делам короны, даже не замечали подмены. Для них рядом с королём Анвертом всегда сидела одна и та же женщина. Королевство продолжило жить, словно ничего не случилось. А ей всё это время проходилось исполнять роль любящей свою мачеху девочки.