Низкий смех Роррика скользит по моей коже.
— Я бы не стал так преувеличивать. Все остальные импульсивные решения были твоими собственными. Бран, конечно, не хотел, чтобы ты привлекала к себе внимание своими глупыми геройствами.
Странно, но от этих откровений мне становится лучше.
Впрочем, это имеет смысл. Всякий раз, когда я оказывалась рядом с императором, у меня начинался зуд под кожей. Почти неконтролируемое желание убить его, невзирая на последствия.
Мы подходим к кварталу Империуса, и я снимаю шлем.
— Мне нужна минутка.
Роррик отступает назад, наблюдая, как я хромаю к ближайшему дивану. Я опускаю голову на руки.
— Хочешь, я убью Брана для тебя, дорогая? — Я поднимаю голову, а он усмехается, придвигаясь ближе. — Ты бы хотела, да? Несмотря на всю твою показную добродетель, ты бы хотела, чтобы он умер прямо сейчас. Но тогда ты бы обрела свободу. А мы не можем этого допустить. Только не сейчас, когда все вокруг тебя стало таким интересным.
Я поднимаюсь на ноги.
— Ты можешь идти.
— Попроси меня разорвать твою связь с Браном.
Я пристально смотрю на него. Моя шея начинает гореть, словно протестуя против этого предложения, и я хлопаю по ней ладонью. В глазах Роррика появляется хищный блеск.
Я сглатываю.
— Вампирские узы нельзя разорвать.
Сила наполняет комнату. Она настолько густая, что я чувствую ее вкус, у меня покалывает язык, звенит в ушах. Я смутно осознаю, что сползла с дивана и стою на коленях.
На лбу Роррика появляется сигил. Сложный, светящийся, золотой сигил. Сигил, который занимает весь его лоб.
— Невозможно, — я давлюсь этим словом. — Отмеченные и вампиры не могут...
Но... Роррик использовал огонь в библиотеке.
Роррик неспешно подходит ближе. Его губы изгибаются в самодовольной улыбке, но глаза остаются дикими.
— Мой отец издал закон, запрещающий отмеченным и вампирам производить на свет потомство, из-за меня. Потому что он ненадолго полюбил мою мать, и я стал результатом этого.
У меня слишком кружится голова, чтобы ответить.
Медленно, словно это причиняет боль, Роррик начинает отзывать свою силу, снова скрывая ее. Я поднимаю голову, жадно глотая воздух.
— Он знает, что ты настолько силен?
Роррик игриво прикусывает губу одним клыком. Мой желудок сжимается, и мне удается подняться на ноги. Его взгляд опускается на мое бедро, и в его глазах мелькает что-то, чего я не могу разобрать.
Император должен чем-то угрожать сыну, чтобы держать его в узде. Это единственное объяснение. Но Роррик ничего не делает без причины. Тирнон прав — он всегда на три шага впереди.
Он мог убить Брана. Я знала это задолго до этой небольшой демонстрации силы. Вместо этого он предлагает разорвать узы.
— Почему бы не убить его?
— Он нужен мне живым. Пока.
Почему? Потому что Бран связан с повстанцами? Эти повстанцы убили бы Роррика, если бы могли. У меня болит голова. Попытка понять мотивы Роррика — все равно что изучать алхимию эфира.
— Если тебе нужен Бран, зачем разрывать узы? Это из-за Тирнона?
Роррик поднимает одну бровь.
— Не все связано с моим братом.
— И все же у тебя с ним какие-то проблемы.
Роррик садится на диван, растянувшись на нем, как кот. Он взмахивает рукой, молча приказывая мне присоединиться к нему. Я колеблюсь, и он ждет, пока я не сяду на другой конец дивана.
Роррик прищуривается, и у меня возникает странное ощущение, что он обдумывает, как сократить дистанцию между нами.
— Ну? — спрашивает он.
Боги, как бы я хотела больше не быть связанной с Браном. Даже зная, что Роррик не делает ничего без скрытых мотивов, почти невозможно устоять перед искушением. И все же...
— Я... не могу. Пока не верну своих братьев. Если узы разорвутся, Бран поймет, что я не убью императора. И он убьет моих братьев. Он только что предупредил меня, что у него есть группа вампиров, которые заботятся об их безопасности.
Удивительно, но он не спорит, а лишь погружается в раздумья.
Между нами повисает странно комфортная тишина. В моей голове начинают тихо звенеть тревожные колокольчики. Нет. Не должно быть никакой комфортной тишины.
Я поднимаюсь на ноги, внутри все переворачивается. Бедро кричит от боли, а Роррик сердито смотрит на меня.
— Что ты делаешь?
У меня мурашки по коже. Этот мужчина заставил меня убить Тиберия Котту. Он убил Луциуса после того, как всего несколько часов назад играл с ним в карты.
Сближаться с Рорриком, разговаривать с ним... это предательство по отношению ко всем, кому он причинил боль и кого убил. За любую помощь, которую он предлагает, мне придется заплатить такую цену, которые, скорее всего, меня прикончит.
— Спасибо, что помог мне добраться сюда. — Слова звучат натянуто, формально, и глаза Роррика превращаются в ледяные озера. В ледяные мурашки, которые медленно ползут по моей спине.
— В чем дело?
— Что ты имеешь в виду?
— Не играй со мной.
— Хорошо. Я просто вспомнила, кто ты такой.
— И кто я?
Я глубоко, прерывисто вздыхаю. Взгляд Роррика становится острым, как у ястреба, заметившего добычу.
— Ты чудовище.
Один уголок его губ поднимается вверх.
— Чудовище? Это кажется немного чрезмерным.
Каждый мускул в моем теле напрягается. Это ужасно несправедливо, что кто-то настолько злой может быть настолько неотразимым.
Мое разочарование делает меня безрассудной.
— Ты даже не дал Луциусу закончить фразу, когда убил его. Ты не смог дать ему даже этого.
Его лицо бледнеет, и температура в комнате резко падает. Он медленно поднимается на ноги.
— Нет. Я не мог дать ему возможность освободить моего брата от ответственности. Тирнон должен был защитить своих людей.
— Защитить их от отца? От тебя?
— Да.
— Я не понимаю тебя...
— Тебе не нужно...
— Но я понимаю вот что. Ты убил одного из людей своего брата — одного из его друзей — у него на глазах. — У меня наворачиваются слезы. — Некоторые из империумов считали Луциуса братом.
У Роррика на челюсти пульсирует мышца.
— Я знал Луциуса еще до того, как Тирнон познакомился с ним. Мы вместе играли в детстве.
Я в изумлении смотрю на него.
— Ты думаешь, это делает ситуацию лучше? Вы когда-то были друзьями, и ты все равно убил его. Это делает ситуацию еще хуже.
Горечь борется с гневом в глазах Роррика. Впервые я вижу что-то, кроме ленивого веселья, тщательно разыгрываемой скуки или холодного гнева.
Он опасен. Но теперь, когда я начала, я, кажется, не могу остановиться. Вся боль и ярость вырываются из меня.
— Дело не только в Луциусе. Ты заставил меня убить Тиберия Котту. Он был хорошим человеком.
Роррик делает шаг ко мне, мышцы перекатываются под его изысканной туникой.
— Потому что он заметил тебя и обеспечил оружием для арены? Твои проблемы, связанные с отсутствующим с отцом, дают о себе знать, дорогая, и, честно говоря, это немного смущает.
Я хмуро смотрю на него.
— Он делал жизнь лучше для обычных людей и отмеченных сигилом. Вот почему ты хотел его смерти.
— Потому что я злой вампир?
— То, что ты вампир здесь ни при чем.
В глазах Роррика кипит ярость, и меня бросает в холодный пот. До меня вдруг доходит, и я делаю шаг назад. Я с ним наедине, полностью в его власти. Он может легко покончить со мной, если захочет. Какая-то часть его действительно этого хочет. Я уверена в этом.
— Тиберий Котта был не тем, за кого ты его принимаешь.
Моя рука тянется к клинку, одна нога отступает назад, я готовлюсь к...
Я отпускаю рукоять клинка.
— Что ты имеешь в виду?
Он бросает на меня многозначительный взгляд.
— Хочешь знать, чем занимался Котта, когда проводил время в таких местах, как Торн?
У меня так пересохло во рту, что я могу только кивнуть.
— Он собирал секту Мортуса и приносил в жертву богу разрушения самых бедных жителей Сентары. Он хотел освободить бога, который ненавидит вампиров больше, чем кто-либо другой, чтобы обеспечить перевес сил в пользу тех, кто отмечен сигилом. Навсегда.
