— Ты использовал свою силу, чтобы Тиберий выглядел как твой отец. — Слова звучат удивительно спокойно, учитывая, что меня снова тошнит.

— Легкое дело для вампира, особенно такого, как я.

Брызги крови, сдавленный вздох, человек, превращающийся в труп.

Роррик наклоняет голову, удивленный моим молчанием. Но его глаза жадно скользят по моему лицу. Он снова ждет реакции.

Не дождется.

— То есть ты хочешь сказать, что должен мне, — говорю я.

В глазах Роррика вспыхивает восторг, и он наклоняется ближе.

— Прости?

Я не позволяю угрозе, исходящей от его огромного тела заставить меня взять слова обратно.

— Я оказала тебе услугу. Я убила мужчину, которого тебе нужно было убить. По сути, ты нанял меня в качестве убийцы, но так и не заплатил мне. Так что ты мне должен.

— Ты пыталась убить моего отца, а вместо этого убила одного из его самых популярных советников. Я не рассказал императору о твоем проступке. Пока. Это твоя плата. — Он бросает на меня последний взгляд, задерживаясь на поникших плечах. — Мне нравится ломать людей. На самом деле, это, пожалуй, мое любимое занятие. Но ты? Ты была сломлена еще до того, как вошла сюда, скрывая свои осколки от мира под лохмотьями своей гордости. Честно говоря, это немного скучно.

Он выходит за дверь и исчезает в коридоре. Наклонившись, я ополаскиваю лицо водой и поднимаю взгляд к зеркалу.

Впервые с тех пор, как умерла Кассия, я не могу смотреть себе в глаза.

На моем лбу блестит золото. Я ошеломленно смотрю на свой символ.

Он снова вырос.

Измученная и убитая горем, я возвращаюсь в квартал гладиаторов. Есть только два человека, с которыми я хочу поговорить. Два человека, которые напомнят мне, зачем я здесь.

Я залезаю на свою койку и достаю зеркало из-под шерстяного одеяла.

Стекло режет мне ладонь, и я шиплю, срывая одеяло с матраса и открывая осколки моего шепчущего зеркала.

Кто мог это сделать?

Горечь наполняет мой рот. О, подозреваемых много. Роррик мог приказать это сделать, чтобы усложнить мне жизнь. Кто-то из гладиаторов мог решить, что им надоели мои так называемые отношения с Праймусом. Эстер и Балдрик явно хотят, чтобы я заплатила, и у них есть друзья в этой казарме.

Независимо от того, кто это сделал, результат не меняется. Я больше не могу разговаривать со своими братьями. А это значит, что я больше не могу быть уверена в их безопасности.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я просыпаюсь с чувством всепоглощающей печали. Это тяжелое, удушающее одеяло, которое делает мир серым, из-за чего почти невозможно вытащить себя из постели.

Только когда Леон и Альбион не приходят на тренировку, осознание настигает меня, как удар кулаком в живот.

Сегодня исполняется шесть лет с тех пор, как Кассия испустила последний вздох.

Моя грудь сжимается, и я, пошатываясь, выхожу из тренировочного зала.

Я забыла. Каким-то образом я проснулась в этом месте, в этой жизни, и забыла.

Эта мысль не дает мне покоя, и я делаю глубокие, прерывистые вдохи.

Прошлой ночью Леон не проронил ни слова.

Каким-то образом я добираюсь до его комнаты. Когда он не отвечает, я без зазрения совести вскрываю замок, используя технику, которой он меня научил. Щелчок слишком громко раздается в тихом коридоре, и я открываю дверь. От вида его аккуратно заправленной кровати у меня внутри все переворачивается.

Пусто.

Он... ушел? Или пытается пережить этот день?

Я стою в проеме его открытой двери, грудь горит при каждом вздохе. Я последний человек, которого он хочет видеть сегодня. Но я не могу остановиться. Мне нужно знать, что он не валяется где-то без сознания после того, как напился до бесчувствия.

Мне нужно знать, что он не бросил меня здесь. Одну.

Но нет. Альбион с ним. Так и должно быть. И Альбион — единственный человек кроме меня, который понимает, каково это — потерять ребенка на арене.

— Арвелл? — Джорах протягивает руку, и я отшатываюсь. Когда он сюда попал?

— Ч-что?

— Ты плачешь.

Я провожу рукой по лицу — резко, дергано, — и мысли проясняются. Я все еще стою в дверях Леона, из глаз текут слезы. Наставник Бренина удивленно поднимает бровь, проходя мимо, и я поворачиваюсь к Джораху.

— Ты видел Леона?

Его лицо морщится от сочувствия.

— Я знаю, где он. Отвести тебя к нему?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова, и он протягивает руку, осторожно закрывая дверь.

— Иди за мной.

Джорах ведет меня обратно ко входу в Лудус, повторяя путь, по которому я прошла в первый день здесь, и мне кажется, что я снова чувствую солнце на своем лице. Когда мы подходим к статуе Аноксиана, он указывает на дверь, которую я раньше не замечала.

Огромная комната почти в половину тренировочного зала. Но из-за тишины она кажется еще больше. Светлые мраморные колонны украшены золотом, мерцающим в свете эфирных ламп, вдоль стен стоят тщательно вырезанные статуи богов с выражением божественного неодобрения на лицах. К их ногам сложены подношения, и я наблюдаю, как наставник кладет метательный нож перед Аноксианом и почтительно склоняет голову. В воздухе слабо пахнет камнем и пылью, смешанными с сухими цветами.

Несколько других новобранцев и наставников бродят по помещению, останавливаясь у каждой статуи. У каждого бога. Калена стоит возле статуи Аноксиана и окидывает темным взглядом его фигуру.

— Что это?

Джорах входит в комнату, его голос едва слышен.

— У вампиров есть храм Умброса в Лудусе. Хранитель сигила Мелус был недоволен тем, что у отмеченных сигилом не было места, где мы могли бы поклоняться нашим богам, поэтому император согласился выделить это пространство. Они называют его Залом богов.

Из того, что я знаю о высокомерных, властных богах, им бы это не понравилось. Делить пространство, в то время как у Умброс есть собственный храм? Богохульство.

И все же, я полагаю, это обеспечивает отмеченным сигилом место для поклонения.

Джорах сжимает мое плечо.

— Я сожалею о твоей подруге.

— Спасибо, что привел меня сюда.

— Не за что. Мне нужно закончить свои дела. — Он улыбается мне своей милой улыбкой, прежде чем вернуться в коридор.

Леон преклонил колени в дальнем конце зала перед потрясающе реалистичной статуей Талунии, а Альбион стоит рядом с ним.

Леон поклонялся богине охоты еще до рождения Кассии. Я до сих пор помню, как сжимала ее руку, когда он умолял Талунию одарить нас своими дарами. И она одарила.

Я быстрее, чем должна быть, даже сейчас, после стольких лет отсутствия тренировок. Кассия была еще быстрее, иногда двигаясь с такой невероятной скоростью, что я бы поставила на нее против любого новообращенного вампира.

В чем был смысл, Талуния? В чем был смысл твоего благословения, если Кассия все равно должна была умереть?

Леон поднимается и подходит к статуе Видерукса — бога загробной жизни.

Мое горло горит, словно я проглотила пламя.

Вот и все, Велл. После этого все будет по-другому.

Иногда я нахожу в себе силы гордиться тем, что сумела сохранить жизнь своим братьям после всего, что потеряла. Но в большинстве случаев я уверена в одном: если бы Кассия встретила меня сейчас, я бы ей не понравилась. И она точно не поняла бы меня.

Если бы я умерла в тот день... Боги, я все время играю в эту игру. Если бы я умерла в тот день, а Кассия осталась жива, она бы забрала моих братьев и обеспечила им лучшую жизнь. Она бы оплакивала меня, но не позволила бы горю сделать ее черствой, холодной и озлобленной. Из нас двоих она всегда была сильнее. Во всем, что имело значение.

— Арвелл.

Я моргаю. Альбион стоит передо мной, его глаза темные от печали.

— Хочешь, я отведу тебя к нему?

Мои щеки горят. Я все еще стою у двери, а несколько наставников с любопытством смотрят на меня.

— Нет. — Я прочищаю горло. — Нет. Я... я не должна была сюда приходить.

О чем я думала? Леон не нуждается во мне. Он не нуждался во мне уже целых шесть лет. Я — постоянное напоминание о худшем дне в его жизни. Когда он смотрит на меня, он видит женщину, которая не смогла сделать то единственное, что он мне доверил — сохранить жизнь его дочери.