Выражение лица Тирнона становится бесстрастным, и я понимаю, что он думает о том же.

— Ты был всего на несколько лет старше меня, когда мы познакомились...

Тирнон смеется, его бицепс напрягается под моей головой.

— Это вопрос?

Я тыкаю его в ребра.

— Я просто хотела узнать. Я не понимаю, как взрослеют вампиры.

— Я никогда не лгал тебе об этом. Обращенные вампиры похожи на насекомых в янтаре — они застывают в том возрасте, в котором произошло их обращение. Рожденные вампиры стареют так же, как люди, примерно десять лет после полного обращения. И только тогда мы... останавливаемся.

Останавливаются так, что могут жить веками. Я превращусь в прах, а Тирнон по-прежнему будет выглядеть как мужчина в тридцать с небольшим.

— А твой… брат? Когда мы были молоды, казалось, что вы росли вместе, но он тоже вампир.

— Роррик старше меня на шесть лет.

— Трудно понять, как вы можете быть родственниками, — бормочу я. Еще труднее понять, как он может быть родственником императора, которому почти девятьсот лет.

Тирнон вздыхает.

— Несмотря на жестокость нашего отца, Роррик когда-то был лучшим из всех, кого я знал. В детстве он переживал одну потерю за другой и цеплялся за остатки своей человечности. Именно я толкнул его за край. Я сделал это с ним.

Я резко втягиваю воздух.

— Как?

Покачав головой, он целует меня в лоб.

— Снова секреты. — Я хмурюсь, и он морщится.

— Мне нужно время, Арвелл. — Он убирает мои волосы с лица. — Расскажи мне о своих братьях.

Боги, они обожали Тирнона. Всякий раз, когда он приходил посмотреть, как я тренируюсь, они сопровождали его и с готовностью выполняли все указания, когда он занимался с ними. Особенно Эврен, он относился к Тирнону как к герою. Для двух мальчиков, оставшихся без отца, он был всем.

Когда он ушел, они скучали по нему почти так же сильно, как я.

Проглотив старую горечь — на этот раз на императора, а не на Тирнона — я пытаюсь улыбнуться.

— Эв по-прежнему очень сообразительный. А Гер… он сделает для своего брата все, даже когда тот его раздражает. Они становятся хорошими мужчинами. Такими, которыми я могу гордиться. Тем, что…

— Вырастила их, — заканчивает Тирнон, кивая. — Если они хорошие люди, то это потому, что ты показала им, как быть хорошими, несмотря на все тяготы вашей жизни. Ты должна гордиться, Велл.

— Просто... Не имея возможности поговорить с ними...

— Кстати об этом. — Тирнон снимает меня с себя, как котенка, скатывается с кровати и наклоняется, чтобы порыться в ящике. Свет эфирных ламп отражается от зеркала в его руке.

— Оригинал починить не удалось, но маг смог считать его энергетическую сигнатуру. Это зеркало соответствует зеркалам твоих братьев. Так что ты сможешь снова с ними разговаривать.

У меня снова начинает печь глаза, и я прерывисто вздыхаю.

— Ты не представляешь, как много это для меня значит.

— Представляю. — Он улыбается той широкой, прекрасной улыбкой, которую я когда-то обожала.

Я улыбаюсь в ответ.

— Да, полагаю, представляешь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Уже поздно, когда я собираюсь покинуть комнату Тирнона на следующее утро. Тирнон отменил тренировку Империуса, чтобы дать им несколько часов на скорбь, и мы провели это время в постели. Мне удалось быстро поговорить с Эвреном и Геритом, извинившись за то, что я «случайно разбила» свое зеркало.

Я не хочу, чтобы они беспокоились еще больше, чем сейчас.

Мое новое зеркало надежно спрятано в ящике стола. Я так скучаю по своим братьям, что у меня внутри постоянно ноет.

— Я перевезу твои вещи в квартал империумов, — шепчет Тирнон, когда я ухожу.

Я поворачиваюсь и прислоняюсь к двери.

— Хм.

Одна темная бровь взмывает вверх, и он закидывает руки за голову.

— Ты хотела стать империумом. Империумы должны жить в квартале Империуса.

Я не выиграю этот спор.

— Хорошо.

Я медлю, и Тирнон прищуривается.

— В чем дело?

— Нерис сказала мне, что хранители сигилов шантажируют членов Совета вампиров солнцем.

Он вздыхает.

— Нерис вдруг стала невероятно болтливой.

Я бросаю взгляд в сторону его частного сада.

— Ты когда-нибудь ходил к ним? Я знаю, что ты скучаешь по солнцу.

Его слова прошлой ночью эхом отдаются в моей голове. Я скучал по тебе больше, чем по солнцу.

— Отмеченные сигилом могут принести нам лишь временное облегчение. — Он спускает ноги с кровати и пересекает комнату, чтобы подойти ко мне. — Эти вампиры борются за то, чего даже самые могущественные отмеченные сигилами не могут им дать — полный доступ к солнцу на всю оставшуюся жизнь. — Он смотрит мне в глаза. — Одержимость тем, чего ты не можешь иметь, постепенно уничтожит все, кем ты являешься и кем мог бы стать.

Его взгляд полон решимости, и тянется ко мне, касаясь ладонью моей щеки. Сердце подскакивает к горлу, и я чувствую странное желание… заплакать.

Тирнон вздыхает, заправляя мои волосы за ухо.

— Тебе нужно идти на тренировку.

— Тирнон... нам нужно скрывать это от других? — Я жестом указываю между нами.

— Нет. Нет ничего... неожиданного в том, что члены Империуса заводят... романы с новобранцами. Но если император узнает, кто ты на самом деле...

— Он не узнает. У него нет причин копаться в моем прошлом. Надеюсь, так все и останется. — Я смотрю на него. — У тебя было много интрижек с новобранцами?

Он внезапно улыбается, и мое сердце замирает.

— Арвелл Дациен. Ты… ревнуешь?

Я закатываю глаза.

— И это говорит мужчина, который задавал мне вопросы о Каррике?

Он хмуро смотрит на меня, услышав имя другого мужчины, но его рука ласкает мое лицо, теплая ладонь касается моей щеки.

— Никаких интрижек. По крайней мере, здесь. Когда я был на фронте... меня переполняли ярость и боль. Я знал, что больше никогда тебя не увижу, и думал, что если потеряюсь в других женщинах, то забуду тебя.

В этом нет ничего неожиданного. Я даже не знаю, зачем вообще подняла эту тему. Это как сдирать корочку с раны, ожидая, когда она начнет кровоточить. И все же я не могу остановиться.

— Орна была одной из них?

Выражение лица Тирнона становится суровым, и я понимаю, что права. Я вырываюсь из его объятий, и он вздыхает.

— Да. Это была одна ночь. Мы оба тонули в горе. Орна глубоко любит своего сира. В то время она бунтовала против него, была в ярости из-за какого-то его поступка. Сейчас они подумывают завести ребенка.

Мои кулаки разжимаются. Этого я не ожидала.

— Она заботится о тебе. — И она знает, как сильно страдал Тирнон с тех пор, как встретил меня. Не только из-за пыток, когда он отказался говорить императору, кто я такая, но и из-за его ярости, когда он был на фронте, его глубокой потребности защищать меня даже сейчас.

Тирнон кивает, и я вздыхаю.

— Ну, похоже, она хороший друг. Я рада, что в твоей жизни есть такие друзья, как она. Полагаю, мне просто нужно заставить ее полюбить меня.

Тирнон одаривает меня кривой улыбкой.

— Удачи тебе с этим.

Мое сердце согревается, как бывает каждый раз, когда я вижу редкий проблеск этой знакомой улыбки. Теперь я начинаю понимать, почему он так редко говорил о своей семье, когда мы были детьми. Торн был единственным местом, где он мог быть самим собой — свободным, беззаботным и расслабленным. Однако с возрастом он становился все более замкнутым... даже мрачным. И теперь я знаю, почему.

Это было тяжкое бремя — сохранять мне жизнь, несмотря на опасность, которую представлял его отец. То же бремя лежит на нем и сейчас, он несет ответственность за каждого из его империумов.

Если бы отец никогда не узнал о его поездках в Торн, Ти в конце концов решил бы уйти от меня? Решил бы он, что угроза слишком велика, риск попасться слишком высок, чтобы оправдать те несколько драгоценных часов, когда он мог быть со мной?

Я целую его в щеку и отгоняю эту мысль, чтобы обдумать все позже. Тирнон бросает на меня испытующий взгляд, но я выскальзываю из комнаты, быстро пересекаю общую комнату Империуса и направляюсь дальше по коридорам. Я почти добираюсь до тренировочного зала, когда надо мной нависает тень, и я хватаюсь за кинжал, пока сердце выпрыгивает из груди.