Моя челюсть дрожит. Он такой непредсказуемый и саморазрушительный.

— Нет. Я не понимаю, Кэмерон. Почему ты не можешь…

Он толкает меня вперед, едва не отправляя на пол. Я удерживаю равновесие и выпрямляюсь, резко оборачиваясь к нему. В мгновение ока его рука сжимает мое горло, прижимая к холодной стене.

Я пытаюсь вырваться, но это бесполезно. Его хватка каменная. Его глаза безжизненны.

— Я не способен на это, — говорит он опасно, медленно, в дыхании от моих губ. Не способен чувствовать? Испытывать эмоции? Верить, что другие могут испытывать к нему сочувствие?

Мое горло горит, словно я проглотила кислоту.

— Лжец.

Его лицо искажается яростью, и он трясет головой, словно отгоняя порочные мысли.

— Я не буду повторять снова. — Его голос дрожит от эмоций, делая акцент тяжелее. Кэмерон смотрит мне в глаза мгновение, затем ослабляет хватку и выходит из душевой.

Я падаю на пол и сжимаю кулаки на твердой плитке.

Иди ты к черту, Мори.

Кэмерон

Пульс стучит в висках, когда я покидаю казарму и прохожу прямо мимо охраников. Они с опаской оглядывают меня, но решают, что я не их проблема. Я привык, что все они меняются изо всех сил избегают. Они знают, кто я… Я этому рад. Объятия одиночества мне милее их осуждения.

— Куда это ты, Мори? — ворчит Адамс со своего поста у ворот. Он откинулся на стуле, опуская блокнот и скучающе вертит ручку в пальцах. Его взгляд скользит по мне, отмечая мой неподобающий вид. Я остро ощущаю, как черная жидкость залила рубашку, а кровь окрасила губы в синюшно-багровый цвет. Он грубо опускает взгляд обратно на свой блокнот. — Вижу, отправился на прогулку от стресса. Проходи.

Так и подмывает ему ответить, но гвоздь, вбитый в мою голову, не позволяет этого. Я стремительно прохожу мимо Адамса и поднимаюсь по трапу обратно в мир наверху. Сейчас тихо, все кадеты под землей и спят, но тишина не приносит мне утешения.

Она сказала, что я ей небезразличен.

Я с силой бью себя ладонью по виску и быстрым шагом, почти бегом, направляюсь к лесу.

Она лжет, пытаясь заставить меня расслабиться рядом с ней, я это знаю. Она такая же, как и все.

Такая же, как и все, кого я подпускал слишком близко.

«Никто о тебе не заботится, Кэмерон. Когда ты это поймешь? Такое грязное и никчемное существо, как ты, никогда не станет больше, чем то, что ты есть. Ничем». Слова эхом отдаются в голове, но я не могу вспомнить, кто их произнес. Голос похож на голос моей матери, но я слышал это от стольких людей, что в памяти все слилось воедино.

Она попытается убить меня, прямо как моя мать. Она выжидает, ждет подходящего момента, чтобы застать меня врасплох.

Я знаю это. Я знаю.

— Прекрати! — я кричу, сжимая челюсти и впиваясь пальцами в волосы.

Я перехожу на спринт. Деревья мелькают размытыми пятнами, я мчусь сквозь них, пытаясь убежать от своего прошлого. Убежать от своих мыслей. Я не останавливаюсь, пока легкие не начинают гореть огнем, а тело не деревенеет настолько, что я спотыкаюсь о корни и падаю.

Снег осыпается вокруг, заставляя меня застыть в его объятиях. Кажется, будто ледяные руки тянутся из-под земли, хватая меня за руки, ноги, горло. Я не могу дышать.

«Кэмерон, будь паинькой, ладно?» — сказала мама. Она бережно, в перчатке, держала мою маленькую руку. Будто не хотела чувствовать тепло моей кожи. Она привела меня в странное здание, с серым и холодным интерьером. Стены были из шлакоблоков, вдоль коридора стояли старые деревянные стулья. На вывеске было написано «Приемник», но я не понимал, что это значит.

«Ладно, мама», — тихо ответил я, садясь на стул. Она не села рядом. Она нервно стояла, постукивала ногой и несколько раз поглядывала на часы.

Через некоторое время женщина открыла дверь кабинета и позвала ее. Мама строго посмотрела на меня и пробормотала: «Не сходи с этого места». Затем она исчезла за дверью.

Я ждал очень долго. До тех пор, пока солнце не скрылось за горами и снова не пошел снег. Я знал, что должен слушаться и ждать, но мне нужно было в туалет, и я решил постоять у стеклянных дверей и немного понаблюдать за снегом.

«Кэмерон, милый», — позвал женский голос. Я обернулся и увидел незнакомку с планшетом в руках.

Я не ответил. Мой взгляд скользнул за нее, вглубь коридора, где я мельком увидел мамину сумочку. Мне нельзя было разговаривать с незнакомцами, а мама была вот она. Меня пронзил страх, и я пошел по коридору к женщине и маме, но та уходила. Она не смотрела на меня.

«Кэмерон, дорогой, можешь пройти со мной на минутку?» — женщина снова попыталась заговорить со мной и схватила меня за руку, когда я проходил мимо.

Я сорвался с места и закричал: «Мама! Помоги!» Она не обернулась. Она продолжала идти к выходу. Она что, не слышит меня? «Мама? Мама!» — я кричал снова и снова, но она лишь крепче сжала сумочку и захлопнула за собой дверь.

Звук этих тяжелых дверей прокатился по всему моему существу, оставляя трещины и разломы, которые мне уже никогда не заполнить.

Я не понимал, что это школа для трудных детей, когда она меня туда привела. Мне потребовались годы, чтобы смириться с тем предательством, через которое она меня провела. И еще несколько — чтобы снова научиться открываться людям. Она навещала меня дважды в год. Один раз на мой день рождения и еще раз на Рождество.

За время, проведенное там, во мне что-то ожесточилось. У меня была Клара, самая близкая подруга, почти сестра, но она была на пять лет старше и ушла из школы намного раньше меня. Всему, чему я у нее научился, — это заглушать мир депрессантами и как следует заплетать косички. Побои и отсутствие любли сделали меня холодным. А затем, всего через несколько лет после ее выпуска, пришло известие о смерти Клары.

«Такие, как мы, долго не живут», — сказала она мне однажды, и эта мысль часто возвращалась ко мне.

К тому времени, когда мать забрала меня домой, мне уже было шестнадцать. Я был уже мертв внутри.

Я не позволял людям легко говорить, что они любят меня или даже что я им небезразличен. Потому что я знал, как сильно ранят эти слова, когда их забирают обратно. Как разрывает душу, когда кто-то предает свои же обещания. Я часто сбегал, иногда просто чтобы посмотреть, будет ли маме не все равно. Ей было.

Когда мне исполнилось семнадцать, я начал поворачивать свою жизнь вспять, направлять гнев в продуктивное русло, например, на занятия в столярной мастерской. У меня даже была стипендия в Штатах, чтобы получить педагогическое образование.

Лучше бы я никогда не брался за тот скворечник. Лучше бы я позволил той суке убить меня. Скорбь была мимолетной, после того как я оставил свою мать на полу своей спальни с гвоздем в голове. Мне не было плохо, и я знал, что она была права все это время.

Со мной было что-то ужасно не так.

Скрыть ее судьбу было на удивление легко. Никому не была нужна эта злая женщина, кроме меня, о ее исчезновении некому было заявить. У меня уже все было готово к отъезду до того, как она попыталась меня убить, так что было легко просто подождать несколько дней перед отъездом.

Забавно, как твоя тьма просачивается в окружающий мир. Нельзя долго скрывать ее, прежде чем она прольется на все, что находится слишком близко. Трех лет хватило, чтобы пропитать ею мое новое окружение.

Один мужчина нашел меня в грязи, избитым и окровавленным, после драки с завсегдатаями бара, укравшими мои ботинки. Я тогда впал в неприятную полосу запоя. Алкоголь слишком хорошо сочетался с моими лекарствами. Давал нужную степень отключки.