Днем же меня ждет возвращение в черный готический особняк, где время, кажется, остановилось. Морт все так же лежит в своей огромной кровати, погруженный в глубокий, исцеляющий сон, больше похожий на беспамятство. Бледность не проходит, а глубокая рана на груди, которую я аккуратно перевязываю по утрам, затягивается мучительно медленно.

Несса заглядывает почти каждый день, проверяет его состояние, прядет новый сон и уходит со словали, что это — лучшее лекарство. Иногда появляется Бельфегор с целью опустошить очередную бутылку из бара и безуспешно попытаться развлечь меня беседой.

Однако большую часть времени мы находится одни — я и спящая Смерть.

Постепенно я начинаю дружить и с особняком. Не знаю, признал ли он во мне временную хозяйку с косой на запястье, или просто проникся чем-то вроде дружбы, после нескольких недель моего одинокого шатания по его залам.

Как-то раз, переодеваясь после ночной смены в спальне, я в очередной раз ежусь и тихо бормочу себе под нос, что здесь чертовски холодно. И в тот же миг в камине появляются дрова, вспыхивают сами собой и трещат, разгоняя мрак и наполняя комнату живым, уютным теплом. Таким настоящим, какого мне отчаянно не хватало в этом царстве вечной ночи. С тех пор камины горят во всех комнатах, где я появляюсь, словно стараясь угодить.

Осмелев, я даже добираюсь до коллекции виниловых пластинок в гостиной. По вечерам, убедившись, что Морт все так же спит и не нуждается в уходе, включаю проигрыватель, наливаю себе бокал его лучшего терпкого вина и сижу у камина, глядя на танец огня и слушая музыку ушедших эпох.

Но потом я возвращаюсь в свою спальню. Достаю из-под подушки телефон — единственную связь с прошлым. Экран загорается, как всегда, являя фотографию смеющихся родителей и сестры с праздника барбекю. С каждым днем их лица кажутся все более тусклыми и далекими, словно кадром из забытого сна.

Воспоминания о земной жизни ощутимо тают, оставляя лишь легкую грусть и понимание, что назад дороги, возможно, уже нет. Лишь бы у них, как сказала Марла, все и вправду было хорошо. И чтобы разговоры об апокалипсисе оказались лишь нелепой сплетней.

В один из дней, точнее, серых предрассветных часов, я возвращаюсь особенно уставшей. Ночь выдалась беспокойной — с чередой мелких, но частых «жатв» в самых грязных закоулках Нью-Йорка и Джерси.

Я глушу мотоцикл у входа, прохожу через гулкий холл и начинаю подниматься по мраморной лестнице, даже не сняв шлем-череп — сил нет совершенно. Хочется просто упасть и отключиться. Дохожу почти до первого пролета, когда с высоты второго этажа раздается... голос.

Тихий, чуть хриплый, но несомненно его. Ленивый, с той самой узнаваемой насмешливой интонацией.

— Какие перемены, Айви… Должен признать, моя форма тебе чрезвычайно идет.

Я замираю на месте и оборачиваюсь: Морт стоит на верхней ступеньке лестницы, опираясь плечом о перила.

На нем черный халат, волосы растрепаны после сна. Парень все еще бледен, под глазами залегли тени, и видно, что стоять ему нелегко — он чуть покачивается.

Но Морт в сознании. И смотрит на меня своими невозможными, темными глазами, в глубине которых пляшут знакомые ироничные искорки.

Живой

. Ну, насколько это применимо к Смерти.

Тут я понимаю, что рада. Неожиданно для самой себя, дико, почти панически рада видеть его на ногах, слышать его голос, пусть даже язвительный.

Это чувство настолько неуместно и неправильно, что я тут же прячу его поглубже. Стягиваю с головы тяжелый шлем, отбрасывая со лба прилипшие пряди волос. Встречаю взгляд Морта своим, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно и колко.

— Великий ценитель очнулся и решил раздать комплименты? Мило, — я усмехаюсь. — Да, пришлось тут за тебя попотеть, пока ты... отдыхал. Форма тяжеловата, знаешь ли. Но раз тебе нравится, может, оставишь мне ее насовсем?

— Я мог бы подумать над этим, — мягко улыбается он.

— Возвращайся в постель, — устало говорю я, уже не притворяясь. И заметив, что парень будто бы ждет продолжения, добавляю: — Я скоро приду.

***

Жизнь после его пробуждения течет иначе. Она неожиданно наполнена моментами, которые раньше показались бы мне невозможными.

Мы проводим вместе больше времени. Не по работе, не по необходимости. Просто так.

Я приношу Морту вино. Густое, темное, почти черное, невозможно дорогое. Иногда, когда настроение особенно дерзкое, украдкой плещу в его бокал немного своей энергии из графина. Просто чтобы посмотреть, заметит ли. Он замечает. Всегда.

— Какие интересные нотки сегодня в букете, Айви, — лениво тянет парень, делая глоток и глядя на меня поверх края бокала. — Не подскажешь состав?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть невозмутимой:

— Просто хорошее вино, Морт. Может, ты наконец начинаешь по-настоящему чувствовать вкус?

Мы пьем вместе. Иногда молча, слушая треск огня в камине. Иногда болтаем. Вернее, перекидываемся несколькими фразами, не особо похожими на полноценный разговор, но, кажется, оба чувствуем, что это важно, нужно и уже… привычно.

Порой я даже дурачусь — рассказываю ему нелепые истории из своей прошлой, человеческой жизни, про заправку, хот-доги и дальнобойшиков, а Морт слушает с непроницаемым лицом. Однако я вижу, как внимательно он ловит каждое слово.

Однажды вечером мы слушаем пластинки вместе.

— Есть вещи, которые ценят даже в Изнанке, — тихо говорит он, в то время, как гулкий, бархатный голос Луи Армстронга заполняет комнату. — Потому-то Бельфегор и доставляет мне все эти земные штуки контрабандой.

Звучит «Какой прекрасный мир». Контраст между этой светлой, почти наивной мелодией и мрачной фигурой Смерти, стоящего у проигрывателя, настолько разительный, что я невольно улыбаюсь.

Потом наступает очередь Бетховена, с его «Лунной сонатой», а следом что-то совершенно иное — резкое, рваное, готическое. «Бела Лугоши мертв» от группы Баухаус. Морт смотрит на меня, ожидая реакции. Его вкус эклектичен и непредсказуем. Как и он сам.

— Какими они были, твои предыдущие слуги? — спрашиваю я, не удержавшись.

Он чуть поворачивает голову, и его глаза встречаются с моими. Уголок губ чуть заметно дергается вверх, в подобии усмешки.

— Ну, они определенно не были такими… дерзкими. — смеется парень и замолкает на мгновение.

Взгляд устремляется куда-то вдаль, сквозь стены особняка, словно он мысленно просматривает галерею давно ушедших лиц и событий.

— Кто-то просто выполнял свои обязанности. Боялся, почитал, ненавидел молча. Скрежетал зубами за спиной или падал ниц при моем появлении, — говорит он негромко. — Они жили своей жизнью, насколько это возможно под моим крылом, стараясь держаться подальше, не попадаться на глаза без нужды. Не скрою, иногда отношения с некоторыми девушками пересекали границу моей спальни.

На этих словах Морт усмехается снова, но без веселья, только с холодной иронией.

— Однако это никогда не было чем-то серьезным. Ни для меня, ни, полагаю, для них. Просто мимолетное развлечение, способ скрасить вечность или утолить любопытство. Они всегда видели во мне лишь Смерть. Власть. Силу. Угрозу. Никто никогда не пытался разглядеть… нечто иное. И никто не осмеливался забыть, кто я такой.

Видимо, решив, что сказал лишнее, он отворачивается, чтобы поменять пластинку. А мне кажется, я чувствую за его словами невысказанную боль, такую глубокую и старую, что, если бы она была материальной, то наверняка смогла бы поглотить целые миры.

Но самый невероятный вечер случается несколько дней спустя.

Я сижу на крышке огромного черного рояля в музыкальной комнате, покачивая ногой в воздухе и держа в руке бокал с вином. Морт садится за клавиши. Ожидаю чего-то мрачного, трагичного, как всегда. Но его пальцы — длинные, бледные — вдруг мечутся по клавишам, извлекая нечто почти жизнеутверждающее.

Сложное, переливчатое, с неожиданными светлыми аккордами, которые пробиваются сквозь общую минорную тональность, как лучи солнца сквозь грозовые тучи. Мелодия льется свободно, мощно, заполняя собой все пространство, вибрируя в воздухе, в стенах, во мне самой. Волшебство, сотканное из нот и тьмы, не иначе.