— Я бы с радостью, от голода скоро сам урчать начну… Но, не сейчас. Сядь, пожалуйста. Я должен тебе рассказать.

Я потянул её за руку, усадил рядом с собой. Пил крепкий и вкусный чай, чувствуя, как жар растекается по всему телу. А внутри по-прежнему был ледяной ком. Правду нужно было выговорить. Иначе она сойдёт с ума от самых невероятных догадок.

— Лена, — начал я, глядя прямо в её расширившиеся глаза. — То, что я скажу… Если хоть одно слово уйдёт за эти стены реньше времени, то у меня будут серьезные проблемы. И у тебя, возможно, тоже.

Она молча кивнула, не моргая. Пальцы её вцепились в край стола.

— Сегодня скончался товарищ Горбачёв!

Она не ахнула. Не вскрикнула. Просто побледнела ещё больше, глаза расширились от изумления.

Губы беззвучно прошептали:

— Генеральный секретарь? Но как? Почему?

— Этого я не знаю. Все произошло в специальном закрытом госпитале, без посторонних. Наверняка, объявят о болезни. Официально. Но нас все равно гоняют с проверками, чтобы исключить иные возможные версии произошедшего. Вдруг, что?

Я не собирался пугать жену, поэтому сообщал ей лишь крупицы верной информации, разбавляя мусором общую суть. Да и зачем ей знать то, что знаю я⁈ Это не пойдет на пользу никому.

— А чем он болел? Никто же ничего не знал!

— Никто и впрямь не знал, а оно вон как получилось. — я сделал очередной глоток чая. — Помнишь, я рассказывал про Калугина? Про его делишки и то, как ему пришлось бежать? Хорев считает, что он мог иметь к этому отношение, хотя доказательств естественно никаких нет.

Лена медленно покачала головой. В её глазах плескалось непонимание, ужас, а где-то в глубине — горькая, пронзительная догадка.

— Но… он же генсек! Как можно было допустить подобное… А охрана?

— Когда охрана куплена, а врачи следуют приказу… Когда не заботишься о собственном здоровье… Случаются такие вот вещи! — негромко перебил я. — Понимаешь теперь, почему я задержался? Вся служба на ушах стоит!

— Но почему ничего не сообщили ни по радио, ни по телевизору?

— Рано еще. Но это будет, скорее всего, уже завтра. Думаю, до полудня доведут до всей страны.

Она вдруг разрыдалась. Тихо, беззвучно, слёзы просто текли по щекам, оставляя блестящие дорожки. Я притянул её к себе, прижал голову к плечу. Она дрожала, как в лихорадке.

— Максим… Я так боюсь…

— Родная, не нужно ничего бояться. Все хорошо. Просто у Союза появился шанс, что все изменится. Шанс, что вся наша огромная страна начнет развиваться другим, куда более широким курсом, что многие ошибки будут исправлены. Что наши будущие дети, — я запнулся, впервые вслух произнеся эти слова, — Будут жить в сильной и уважаемой во всем мире стране!

Мы сидели так, минут десять. Пока её дрожь не утихла, а слёзы не высохли.

— Для нас ничего и не изменится. Будем так же жить, работать. Радоваться тому, что мы вместе. Только пообещай мне, что пока эту новость не объявят на всю страну, ты никому ничего не скажешь! Хорошо?

— Обещаю, — она сказала это твёрдо, и в её глазах появилась та самая уверенность, которую я впервые увидел, вытаскивая их с места падения вертолета, там, в Афганистане. Еще в 1985 году.

Затем она меня покормила картофельным пюре с восхитительными домашними котлетами. Допил чай. Мы немного посмотрели телевизор, а затем легли спать. Я не сразу заснул, мысли носились в голове бешеной каруселью. Но усталость и напряжение все-таки взяли свое и я провалился в сон.

Утро ворвалось в нашу комнату резким, неумолимым звонком телефона. Я сорвался с кровати, сердце тут же ушло в пятки. Лена лишь что-то пробурчала и накрылась подушкой.

Пластиковая трубка телефонного аппарата была холодной.

— Максим, извини, что разбудил! — оттуда раздался голос майора Игнатьева. Судя по интонации, ничего хорошего он сообщать не будет. — В восемь тридцать чтобы был на службе. В десять ровно запланирован экстренный эфир. Ну и… Михаил Сергеевич скончался ночью. Не приходя в сознание. Вот и все.

Я сделал паузу, заставляя лёгкие вдохнуть воздух. Так, ну вот и подтверждение по официальным каналам.

— Как? От чего? — сухо спросил я.

— Официально — от внезапного осложнения. Ранение, мол, дало о себе знать. — В голосе Кэпа сквозил ледяной, беспощадный скепсис. — Но я тебе вот что скажу, Макс… Пациенты от пулевых не умирают тихо в стерильной палате, когда за ними следят лучшие врачи страны. Чую, что-то там произошло. Ладно, об этом потом. Встречаемся в «Секторе», до встречи.

Он бросил трубку. Я стоял, прислушиваясь к гудкам в ухе, потом медленно положил аппарат на рычаги. Лена отодвинула подушку в сторону, высунула голову.

— Ну, что там? — зевнув, пробормотала она.

— Всё, — кивнул я. — Подтвердили. Теперь начинается самое сложное. В десять объявят по всем каналам.

Я одевался быстро, автоматически. Лена молча готовила завтрак — яичницу с сосисками, хлеб с маслом и чай. Я ел, не почти чувствуя вкуса, наскоро запивая еду горячим питьём. Потом быстро оделся, поцеловал ее и покинул квартиру.

— На всякий случай, не выходи лишний раз сегодня. Мало ли, как эту новость воспримут. Если что — звони Татьяне Игнатьевой.

— Буду ждать, — сказала она просто.

Решил ехать на метро. Нужно было время, чтобы прийти в себя, отдышаться. Утренняя станция метро «Площадь Ногина», несмотря на праздничные дни, была похожа на муравейник. Все куда-то спешили, жили своей жизнью, не подозревая, что страна за ночь осиротела.

И вдруг глаза случайно выхватили знакомый профиль. Невысокая, в сером добротном пальто, с небольшой кожаной сумкой через плечо. Так, это же Ниночка. Та самая медсестра, что следила за моим состоянием в госпитале, когда мы вернулись с первого боевого задания. Из Пакистана. Она стояла у колонны, листая свежую «Правду», но взгляд её был отсутствующим.

Наши глаза случайно встретились. Сначала в её взгляде мелькнуло недоумение, потом — вспышка узнавания. И что-то ещё… Что-то тёплое, давно забытое. Она неуверенно улыбнулась.

Я подошёл. Нельзя было не подойти.

— Привет, вам товарищ медсестра… С новым годом!

— Ой, Максим, — её голос звучал тихо, почти нежно. — Здравствуй. Как ты?

Но взгляд ее уже скользнул вниз, к моей руке, машинально поправлявшей воротник. И задержался на золотом ободке на безымянном пальце. Улыбка замерла, стала натянутой, официальной. — Я слышала… ты женился. Поздравляю.

— Спасибо, — сказал я, и почувствовал странную, призрачную вину. Ведь после проведенной вместе ночи, мы так больше нормально и не поговорили. Меня выписали, а она так и осталась ухаживать за другими ранеными. — Как ты? Как работа?

— Я все-таки уехала оттуда! Теперь живу в Воронеже, а здесь… Учусь на врача, скоро стану хирургом, — она отвела взгляд, снова уткнувшись в газету. Потом подняла глаза — и в них я увидел какое-то унылое одиночество. — Ты выглядишь взволнованным.

— А, просто не выспался, — соврал я. — Работы много, а я один. Даже в праздники приходится суетиться.

Между нами повисло молчание. Громкое, неловкое, наполненное всем, что могло бы быть после того госпиталя, но не случилось. То был другой мир, другая жизнь — где не было ни Лены, ни этой давящей тяжести на душе.

Подъехал поезд. Резко стало шумно, в лицо ударили потоки воздуха.

— Максим, мне, наверное, пора, — наконец сказала Нина, складывая газету. Голос её дрогнул. — Счастливо, Максим. Будь… будь счастлив.

Она быстро повернулась и затерялась в толпе. Я быстро смотрел ей вслед, потом вздохнул и пошёл к эскалатору.

В «Секторе» царила гробовая тишина. Не слышно было даже привычного скрипа стульев, шелеста бумаг. Люди сидели за столами, уставившись в пустоту. Лица — серые, замкнутые. Все уже знали. Воздух был густым от немого вопроса: «Что теперь будет?»

Я прошёл к своему кабинету, но не успел снять пальто, как дверь резко открылась. На пороге стоял генерал-майор Хорев. Его лицо было словно высечено из гранита, но в глазах бушевал настоящий шторм — ярость, бессилие и холодная, беспощадная решимость.