— Сделайте это, — приказал Брукс. — Захватить живым. Кое-кто из руководства свыше заинтересован в том, чтобы сначала с ним поговорить. И, Аллен… На этот раз без ошибок. Мы уже потеряли слишком много.
Шоу кивнул, собрал бумаги и вышел. Брукс остался один в тишине кабинета. Он подошёл к барной тумбе, налил полстакана дорогого виски. Только собирался сделать глоток, как резко зазвонил прямой телефонный аппарат на столе. Тот самый, без цифр.
Брукс нахмурился, поднял трубку.
— Брукс. Слушаю.
— Картер, это Томас, — голос в трубке был низким, насыщенным холодной, не высказанной яростью. Томас Вильямс. Тот самый.
— Томас, — Брукс растерянно поставил бокал обратно на стол. — Я не ждал вашего звонка.
— Я прочитал сводку… — продолжил Уильямс, игнорируя формальности. — И мне не нравится то, что там было написано. Тот человек. Громов. Он убил моего брата. Прошло полгода. А вы по-прежнему позволяете ему безнаказанно разгуливать по Европе и ликвидировать наши активы? Вы строите какие-то хитроумные планы, пока этот русский зверь убивает все на своем пути?
— Ситуация сложнее, чем кажется. Мы… Мы работаем над его нейтрализацией.
— Работаете слишком медленно! — в голосе Вильямса прорвалась ярость. — У меня есть своя информация. Мои каналы. Я знаю, где он может появиться. И мне нужны гарантии, Картер. Гарантии, что когда он окажется в зоне досягаемости, ваши люди не будут чинить мне препятствий. Я хочу закрыть этот счет лично. По-семейному. Громов нужен мне живым!
Брукс помолчал. В его глазах мелькнул холодный расчет.
— Ваши личные мотивы мне понятны, Томас. Я постараюсь все закончить в самые короткие сроки.
— Хорошо. Я свяжусь с тобой, — коротко сказал Вильямс и бросил трубку.
А Картер, допив виски, медленно подошёл к окну. На стекле отражалось его собственное лицо — усталое, жестокое, готовое на все. На столе лежало досье с фотографией молодого мужчины в советской форме. Максим Громов. Простое имя. Простое лицо. И невероятно дорогая, уже заплаченная кровью цена за каждую его следующую победу.
Назаре, Португалия. 27 апреля 1988 года.
Я сидел в углу дешёвого портового кафе, сжимая в руке кружку с невкусным, чуть горьковатым кофе.
Передо мной на листке бумаги лежал маленький диктофон. «… Группу в расход. Громова не трогать. Он идеальный инструмент, еще пригодится. Свидетелей не оставлять. Как закончишь, садись на грузовой корабль и следуй обратно. Я буду ждать у Либерти…»
«Либерти». Свобода, в переводе на английский язык. Ирония какая-то едкая.
Это мог быть кодовый позывной, название операции, место встречи. Или имя корабля. Да что угодно!
Мозг, перегруженный адреналином и постоянной усталостью, работал на износ, выискивая возможные зацепки. Меня не тронули. Специально. Очевидно, что я полезный инструмент. Но для кого? Для ЦРУ? Но зачем им сохранять жизнь советскому разведчику, который только что уничтожил их ключевого перебежчика и своего же информатора? Разве что… чтобы использовать в какой-то своей игре. Чтобы подставить. Чтобы направить против своих же. Куда-то заманить.
А снайпер… Почему снайпер стрелял в своего? В того, кого я допрашивал.
Он не был американцем, несмотря на акцент. Скорее всего, это бывший человек Калугина, которого использовало ЦРУ для каких-то целей. Зачем его убрали? Чтобы заткнуть ему рот навсегда? Значит, я был под наблюдением с момента, как напал на него. Они видели все. И позволили мне слушать запись. Значит, эта запись — тоже часть плана. Ее специально оставили для меня. Как приманку.
Черт возьми, я уже невольно пошел туда, куда им нужно… Я полез в открытую ловушку, движимый яростью и желанием докопаться до конца. И они этого ждали. Но что же дальше?
Что за слово произнес тот человек… «Разин»? Его последний хрип. Быть может, это не было частью их сценария? Что если это была его личная отчаянная попытка что-то сообщить мне. Или указать. Значит, не все шло по их плану. В их идеальной схеме могла быть трещина.
Я поднял голову, выглянул в запотевшее окно. Порт жил своей жизнью. Гудки, крики портовых рабочих, скрежет кранов. Туман рассеялся, сменился мелким, назойливым дождем.
И вдруг, поверх общего шума, прорвался протяжный, басовитый гудок. Такие сигналы подают корабли, при нахождении в порту. Долгий, тоскливый звук.
Что-то внутри дрогнуло. Чуйка зашевелилась, напомнив о себе. Я рывком поднялся с места, бросил на стол несколько эскудо и вышел на улицу. Мелкий дождь сразу же принялся хлестать теплыми по лицу, но мне было все равно.
Я прошел по мокрой набережной к месту, откуда был виден основной причал. И увидел его.
Большой грузопассажирский теплоход. Не новенький лайнер, а уже видавшее виды, судя по всему, недавно отремонтированное судно. На нем отчетливо читалось название, написанное по-русски: «РАЗИН».
Черт возьми. Это же советский корабль.
Ну да, несмотря на то, что холодная война все еще не была закончена. СССР взял курс на светлое будущее, чем еще больше отстранился от Запада. А там пока еще не поняли, к чему все идет. Но как бы там ни было, какая бы напряженность не была между странами, а мировая морская торговля жила по другим законам. Советские корабли, хотя и не везде, спокойно бороздили просторы океанов, заходили в порты Европы и даже той же Америки.
Поэтому не было ничего удивительного, что в порту Португалии стоял советский корабль. И судя по всему, в ближайшее время он готовился к отплытию. Он стоял у длинного пирса, окруженный портовыми кранами и механизмами, заканчивая то ли погрузку, то ли разгрузку. У его трапов суетились люди — и европейские портовики, и наши, славянские лица в простой рабочей одежде. Через открытые люки заносили последние ящики.
«Разин». Значит, не позывной. Корабль. Тот, на котором должен был уйти убитый агент.
Туда, где его ждали «у Либерти». Но его убили до того, как он покинул страну. А если допустить, что это ловушка, то меня могут ждать на корабле. Правда, сложно представить, как на советском корабле, с советским же экипажем, мне могут устроить ловушку. Это вообще из ряда вон… Зачем мне идти на борт? В чем подвох?
А если же это не ловушка? Если все под контролем и мне нужно следовать туда, где находится это самое «Либерти»? Не загоняю ли я себя сам?
Подумал о Лене. О ребенке. О том, как там она. А еще о том, что срок моей командировки, в те самые две недели, про которые я обещал вернуться, вышел вчера. По-хорошему, мне бы затаиться. Вернуться в город, подождать пока мне подготовят маршрут люди Хорева, а затем спокойно вернуться в Союз. К семье. К рутинной работе аналитика.
Я выругался. Потому что уже принял решение. Не мог я остаться.
Почему? Да потому, что не мог. Все внутри переворачивалось оттого, что я не доделал свою работу. Что снова оставляю хвост. Возможно, меня обманом пытаются загнать на корабль, чтобы в море… А что в море? Меня пытались достать в Афгане, в Сирии. Взяли в Пакистане и упустили. Намеревались взять в родном Батайске и тоже не смогли. А тот, кто за этим стоял — он продолжал оставаться в тени. Нужно было покончить с этим раз и навсегда, чтобы вернуться домой и не оглядываться на темные углы, не беспокоиться, что кто-то может навредить моей семье.
Выбор был сделан, хотя он весьма спорный. Но мой опыт, мои принципы, моя интуиция диктовали мне что делать. И я чувствовал, что поступаю правильно. Лена забеспокоиться, но я уверен, ее предупредят, что все хорошо.
Я снова все взвесил. Все сходилось. Достаточно хорошо, чтобы быть простым совпадением.
Это была вторая часть приманки. Первая — диктофон, намекающий на крота в Москве. Вторая — корабль, который везет ответы. Или везет туда, куда им нужно, чтобы я прибыл.
Они рассчитывали на мое любопытство? На ярость? На желание докопаться до правды любой ценой?
Да. Рассчитывали. И попали в точку.
Возвращаться в Союз — означало сесть в самолет, который наверняка уже ждали. Или попасть под трибунал по подозрению в предательстве. Да, потом разберутся, освободят. Суета и волокита, которая не сделает мне чести. Так зачем мне это нужно в данный момент?
