Дни слились в череду изматывающих, до седьмого пота, тренировок. Утро начиналось с кросса в полной выкладке по раскаленным, как сковорода, пескам. Потом — стрельбы. Не просто по мишеням, а в специально построенном «городке» — лабиринте из бетонных коробок, имитирующих дувалы, узкие улочки и низкие глинобитные дома. Нас учили штурмовать здания, вести бой в замкнутом пространстве, где каждый угол, каждый проем, каждое окно — потенциальная смерть. Отрабатывали взаимодействие в паре, в четверке, в полной группе. Скорость, точность, взаимовыручка.

Это не походило на то, чему нас учили ранее. Создавалось впечатление, что здесь готовят к работе в городских условиях, причем с акцентом на скрытность.

Инструкторы — угрюмые, молчаливые мужики с лицами, на которых намертво впечаталась усталость от вида крови и пороховой гари — гоняли нас без поблажек. Само собой, они не знали кто мы такие. Для них — мы точно такие же курсанты, как и все остальные. Ни больше, ни меньше. И это хорошо.

Работа со взрывчаткой стала отдельным адом. Мы не только подрывали, но и часами учились обезвреживать самодельные устройства, которые эти мрачные гении составляли из палок, камней, деталей от часов и тротиловых шашек с извращенной фантазией. Шут был тут в своей стихии, его бесшабашное выражение лица здесь становилось сосредоточенным, как у хирургов за сложной операцией. Видно было, что даже ему интересно, несмотря на имеющийся опыт. Впрочем, Корнеев на боевых выходах давно уже ничего не взрывал.

Именно на стрельбище произошло еще одно важное событие. К нам подошел начальник полигона, подполковник, и вызвав меня, произнес:

— По отдельному распоряжению, — коротко бросил он. — Получаете новое вооружение!

За ним уже стоял стол, на котором лежали новые образцы стрелкового оружия.

Для Шута, нашего снайпера, в отдельном, обитом поролоном футляре лежала снайперская винтовка. Но это была не серийная СВД. Ствол был массивнее, но чуть короче. Деревянный приклад регулируемый, с щекой, на цевье — планка Пикатинни для крепления различных прицелов. Увеличенный магазин. Винтовка пахла свежей смазкой и дорогой сталью.

— Снайперская винтовка Драгунова, модернизированная, — пояснил подполковник. — Штатный оптический прицел заменен на более новый, пока еще не серийный. Кучность стрельбы стала повыше, отдача меньше. Осваивай, стрелок.

Шут взял винтовку с почти религиозным благоговением, приложился к прикладу, посмотрел в прицел.

— О-хо-хо… — выдохнул он с наслаждением. — Красавица… Ну, сейчас постреляем!

Для остальных — Смирнова, Самарина, Герца, Дока и для меня — в ящиках лежали новые автоматы. Не АК-74, к которым мы все давно привыкли, а совсем другие. Компактные, почти квадратные, с интегрированным глушителем и пламегасителем. Конечно же, я сразу узнал их. Даже в этом времени я уже видел один такой у Матвеевича, друга полковника Хорева.

Подполковник кратко описал, что за стволы лежали перед нами.

— Это новые, недавно прошедшие госиспытания автоматы «ВАЛ», под новый калибр 9×39 мм, с мощными дозвуковыми патронами, способными пробивать бронежилеты на коротких дистанциях. Это оружие для ближнего, внезапного и тихого боя. Эффективная дальность до двухсот метров, рабочая — до четырехсот. Согласен, в этом плане Калашников, эффективнее. Но, много говорить не буду… Все преимущества и возможные минусы вы сами выявите.

Мы с интересом разбирали новинки. Автомат был непривычно тяжелым в передней части из-за глушителя, но легким в прикладе. Приклад складывался набок, что делало оружие очень компактным. Смирнов, наш мастер на все руки, тут же принялся его изучать, попытался разобрать.

— Ничего себе зверь… — пробормотал он, щелкая затвором. — Тихий, но мощный. Для города — то, что надо.

Мы потратили несколько дней на то, чтобы привыкнуть к новому оружию. Стрельбы из ВАЛа были почти бесшумными, лишь сухой, механический щелчок затвора и хлопок, похожий на лопнувший воздушный шарик. Отдача была мягкой, но убойная сила патрона не вызывала сомнений. Шут отстреливал свою новую СВД, доводя до идеала пристрелку, и с каждым выстрелом его ухмылка становилась все довольнее. Корнееву оружие понравилось.

Но самое неожиданное открытие ждало нас впереди. Примерно через две недели после начала курса переподготовки, сюда прилетел майор Игнатьев.

— Ну что, мужики… — довольно произнес он, пожимая нам руки. — Как успехи?

— Все нормально, Кэп! — отозвался Шут. — Работаем!

— Это хорошо, я другого и не ожидал. А у меня для вас новости. Нашу группу расширяют до десяти человек.

Первым появился капитан, в летной форме. Невысокий, жилистый, с небрежной щетиной и спокойными, внимательными глазами пилота, видевшими небо и землю одновременно. Он представился коротко, пожал всем руки крепкой, мозолистой ладонью. Видно было, что свое дело знал мастерски.

— Ну, знакомьтесь. Капитан Дорин, Михаил. Командир вертолета Ми-24, прошел Афган, летал в Сирии. Один из лучших. Почти тысяча боевых вылетов. Между прочим, трижды уходил из-под обстрела теми самыми ПЗРК «Стингер». Он вместе со своим экипажем закрепляется за вашим подразделением. Правда, транспорт у вас теперь будет модернизированный Ми-8, а не «двадцать четвертый».

— Да ладно! Это что, у группы «Зет» теперь будет свой собственный вертолет? — искренне восхитился Паша. — Круто!

— Не свой собственный, а казенный. Доставить куда или забрать, прикрыть огнем, — сказал он с легкой улыбкой, оглядывая нашу компанию. — Это все ко мне. Только, чур, без дыр в фюзеляже, хорошо? Наш Ми-8МТВ-3 недавно с завода, краска еще не высохла.

Мы переглянулись. Смирнов хмыкнул:

— Постараемся. Только ты нас на землю не урони, хорошо?

Дорин лишь кивнул, и в его глазах мелькнула та самая, понятная нам всем искорка — смесь уверенности и готовности к любым сюрпризам. С ним было сразу ясно — свой, прожженый. Такого в воздухе мало что может удивить.

Следом был лейтенант Дамиров, переводчик. Крепкий, невысокий, с внимательным, даже интеллигентным взглядом. Спортсмен. На вид — ему явно за тридцать. Имел при себе рюкзак, где я разглядел книги. Он свободно говорил на дари, пушту, урду и еще паре наречий, о которых я только слышал. А помимо этого знал немецкий и английский языки. Ранее, до войны, был в Пакистане. Это весьма достойная замена для прапорщика Иванова, что когда-то был нашим товарищем.

— За контакты с местными отвечать буду, — коротко пояснил он, поправляя очки. — И за то, чтобы вас, товарищи, не обменяли на баранов по недоразумению. Или не продали за бесценок.

Шут, Корнеев, тут же решил его «протестировать».

— А как по-пакистански «давай, быстро, водку и женщин»? — с притворной серьезностью поинтересовался он, подмигнув Самарину.

Дамиров посмотрел на него сухим, профессорским взглядом.

— Примерно так… Веди нас, о великий и нетерпеливый воин, к своему командиру, иначе твоя печень станет ужином для шакалов, а твои немудрые желания останутся при тебе, — невозмутимо ответил он. — Хочешь, научу правильному этикету? Пригодится.

Шут, явно ожидая другого, сконфузился, а Герц не сдержался и фыркнул. Лед был сломан. Было видно, что за внешностью кабинетного работника скрывается стальной стержень.

Затем Игнатьев представил следующего участника. Им был старший сержант Ромов. Звали его Дмитрий. И он был талантливым кинологом. Свою работу знал на сто двадцать процентов. Правда, не совсем понятно, зачем в нашем подразделении специалист по работе со служебными собаками, но этот вопрос никого не смущал. Раз прислали, значит так было нужно.

Последним прибыл прапорщик Гуров, топограф. Звали его Валера. Молчаливый, с каменным лицом. Невозмутимый, как скала. С огромным тубусом под мышкой, и не тратя времени на пустые разговоры, разложил на столе в казарме карты южной части Афганистана и Пакистана. Его пальцы, обращались с хрупкой калькой и остро заточенными карандашами с ювелирной точностью и ловкостью.

— Я тут за рельеф и навигацию, — буркнул он, протягивая мне свою ладонь, похожую на кусок наждачной бумаги. — Заблудимся — можно винить меня. Не заблудимся — можете не благодарить.