— Громов, это что за цирк? — выдохнул он, и голос сорвался на хрип. — Это же ловушка! Он тебя пытается сбить с толку. Я знаю, что бывает в таких случаях!

Мне вдруг как-то сильно захотелось сейчас все изменить. К Алексею было слишком много вопросов, накопившихся заранее. Но задавать их при бывшем чекисте, особенно зная его паранойю насчет предательства, работы иностранных структур и прочего не вписывающегося в рамки чести и преданности Родине чекиста. Разговора просто не получится. Сейчас он тут лишний.

— Это не цирк, Виктор, — сказал я медленно и тихо, не отрывая взгляда от серых, слишком спокойных глаз Савельева. — Это следующий уровень. Сложная игра, в которой мы все — фигуры. Просто некоторые осознают это раньше.

Я медленно опустил свой пистолет, но не убрал его совсем. Палец остался на спусковом крючке. Взгляд Савельева скользнул по стволу, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Этот спокойствие било по нервам сильнее любой угрозы — я тоже так умел. Но, кажется, он здесь был подкован лучше, чем я. Однако, почему? На вид, ему как и мне, почти двадцать два. Ну, ладно, до двадцати пяти. Лейтенант. Откуда же такой поразительный самоконтроль? Такому в школе КГБ не учат. Или учат⁈

По лицу Кикотя было видно — как бы он сейчас не наломал дров. Крушение самолета, плен, схватки между «куклами» в лагере смерти, ранения, стремительное бегство из Пакистана. Отношение руководства к пропавшему сотруднику, которого даже никто толком не стал искать. Само собой он видел отношение к себе, почувствовал, что стал ненужным. Все эти события не прошли бесследно, вероятно слегка пошатнули его психику и теперь я не был в нем уверен, как раньше.

— Виктор Викторович, — твердо, но спокойно обратился я к Кикотю, не поворачивая головы. — Спустись вниз. Посиди в машине, пожалуйста. Подожди меня.

Он аж поперхнулся от возмущения.

— Ты что, совсем? Оставить тебя здесь с ним? — яросто возразил он. — Он же не пойми кто! Ты что, ему веришь? Он может быть как нашим, так и не нашим. Стоило ему заговорить, как ты, Громов, сразу стал другим. О чем это говорит? Перед тобой враг! Помни, зачем мы сюда пришли! Или ты уже поверил в эту сказку про «наблюдение» и операцию, что они тут, якобы, развернули⁈

— Спустись, — повторил я, и в голосе впервые зазвучала команда. Та самая, что не терпит возражений. — Это не про доверие. Это про то, что нам нужно поговорить начистоту. А с твоими… эмоциями, это будет невозможно!

Кикоть смерил меня тяжелым взглядом, полным подозрения и старой, хорошо знакомой мне неприязни. Он задержал дыхание, словно собираясь что-то выпалить, но потом лишь резко выдохнул. Он не проиграл, но инициативу утратил однозначно. И он это понимал.

— Ладно, Громов. Решай сам, опыт у тебя в таких делах есть. Только не забудь — думай наперед. Одна ошибка здесь, и всё. Тебя просто сотрут. Или того хуже, превратят в такого же, как он. — Он кивнул в сторону Савельева, бросил последний ядовитый взгляд и, развернувшись, засеменил к выходу. В прихожей хлопнула дверь. Можно было не проверять, его здесь нет.

В комнате воцарилась давящая тишина.

За окном медленно сгущались сумерки, окрашивая стены в сизые тона. Я остался стоять посреди комнаты, периодичеки ощущая тупую боль под ребрами — напоминание о пуле генерала Хасана. Еще долго меня будет преследовать это чувство.

Алексей Савельев по-прежнему сидел за столом, его руки лежали ладонями вниз на столешнице. Теперь он изменил позу, смотрел прямо на меня, и в его взгляде читалось не терпение, а усталое понимание. От него исходила непоколебимая уверенность, сбивающая меня с толку.

— Ну вот, — тихо произнес он, спустя несколько секунд. — Остались только мы. Вы хотели встречи. Я, в общем-то, тоже. Только представлял себе ее несколько иначе. Без оружия и выброшенного на обочину параноидального майора на подхвате. Так зачем, Максим Сергеевич? Зачем вы искали меня?

Вопрос повис в воздухе. Я сделал шаг к стулу у противоположной стены, медленно, стараясь не морщиться от боли, опустился на него. Пистолет положил на колено, но не выпустил из рук.

— Для начала, предлагаю перейти на «ты». Так проще говорить. Возраст у нас примерно одинаковый, а эти штучки чекистов, про официальный тон разговора и подчеркнутую вежливость — от этого уже тошнит просто.

— Хорошо! — кивнул тот. — Чем я тебя так заинтересовал, что даже наш общий знакомый Алексей Владимирович удивился⁈

— Не буду много говорить, хотя, тут уж как получится… Шифровка, — сказал я прямо. — Лагерь в Пакистане, лето восемьдесят шестого. В американском штабе, мне случайно попалась шифртелеграмма. От кого и для кого, почему там, а не где-то еще… Я не знаю. Там был текст о планируемой диверсии на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС. Я уже не помню точный текст, но там отчетливо стояла дата. Сроки исполнения, цели. Все в общих чертах, но суть была ясна. ЦРУ каким-то образом хотело устроить в Чернобыле серьезную катастрофу. Я вывез документ оттуда, но получил ранение и по прибытии на авиабазу, меня вынесли оттуда полуживого. Документ просто не успел дойти до нужных людей. А когда я очнулся, то с удивлением узнал, что аварии не произошло. Вернее, она произошла, но совсем не такая, о какой говорилось в той бумаге. Не крупная диверсия, с сильным радиационным загрязнением. А ты… Ты оказался там. И каким-то образом все предотвратил. Как?

Савельев внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемой маской. Когда я закончил, он отвел взгляд в сторону, к темнеющему окну, и несколько секунд молчал. Казалось, он решал, с какой стороны подступиться к пропасти, полной секретов.

— Ты ошибаешься в самой постановке вопроса, — наконец произнес он. — Я ничего не «предотвращал». Я невольно был частью большой и сложной системы, которая должна была не допустить худшего. Информация из разных источников стекалась, анализировалась. Ты сам сказал, шифровка была от кого-то и кому-то. И это не единственный источник. Я заподозрил подготовку к диверсии намного раньше того факта, что ты обнаружил. Кстати, странно, чего эта шифровка делала в Пакистане, за четыре тысячи километров от Припяти? Ну, это ладно… Были подозрения, были риски. Моя задача была — минимизировать эти риски на месте. Что я и сделал. Там были свои проблемы, я получил ранение, но так или иначе, дело было сделано.

— Да-да… Это пустые слова, — холодно парировал я. — «Минимизировать риски»… Сложная система… Там был конкретный план, Савельев. Конкретные люди, которые хотели только одного, без каких-либо отступлений. Ты их нашел, да? Обезвредил? Или с ними… договорился? Как, черт возьми, тебе это удалось?

— Работа была проделана, — его голос стал жестче, в нем впервые прозвучала сталь. — И она завершена. Детали — не твоего ума дело. Такое не рассказывают. Такое забывают! Но я одного не пойму, а у тебя-то почему такой открытый интерес к этому? Даже слишком. Я видел текст той шифровки, о которой ты говоришь. Там минимум информации, почти ничего можно сказать. А твое поведение сейчас говорит о том, что ты как будто бы знаешь больше обо всем этом, чем там напечатано! Выглядит несколько странно. И еще, ты не случайно назвал диверсию аварией… Почему?

Ага, теперь уже он пошел в атаку, начал продавливать меня. Заподозрил что-то? Ну, пусть попробует меня раскусить!

— Потому что авария и произошла! — уверенно ответил я, не моргнув и глазом. — Разве нет? Я уже был в Припяти, видел там атомную станцию. Четвертый энергоблок, закрыт на длительный ремонт. Там краны повсюду, часть здания разобрана. Я уточнял у местных жителей, что в апреле 1986 на станции действительно произошла авария, которая вывела из строя там что-то важное по безопасности. И официально, это была не диверсия. Но я-то знаю, что там планировалась именно диверсия, которую готовило ЦРУ! Это уже потом комитетские придумали для населения атомограда, для персонала станции, чтобы они лишний раз не паниковали. Всего лишь грамотно сотворенная легенда, не более. Чтобы скрыть, что там произошло на самом деле. И ты, Савельев, был там. Был непосредственно на месте. Будешь отрицать?