– Я не давала обещаний, а значит, не было предательства.

– Некоторые обещания очевидны и не требуют оглашения.

– В конце концов, я же не буду прыгать из одной постели в другую!

– Но ведь ты изменишь в мыслях…

– Это все идеализированные рассуждения, – отмахнулась Виктория. – Иногда жизнь ставит такие условия, что поступить так, как рассуждаешь ты, просто невозможно. Это жизнь, детка, и нужно ее прожить так, чтобы в старости не остаться у разбитого корыта из собственных иллюзий. Нельзя жить тем, чего нет. Человек тянется к теплу, а от мнимой преданности бестелесному духу веет холодом.

Я была согласна с ходом мыслей Виктории. Я была слепым сторонником той теории, что время лечит любые раны, в том числе незримые, но такие ощутимые ранения в область сердца. Можно ли по-настоящему любить человека, не ощущая его присутствия рядом с собой, не чувствуя его поддержки, не питаясь теми эмоциями, которые необходимы для стимулирования любви? Можно ли сохранить доверие, растянутое расстоянием? Можно ли сохранить верность, ежечасно снедаемую сомнением? Все это похоже на игру в одни ворота, когда ты защищаешься от брошенного тобой же мяча. У меня тогда не было большого опыта в подобных делах, но представить себя, запертую в клетке собственных предрассудков, я не могла. Рассуждения же Лены казались мне старомодными сказками о несуществующей в жизни самоотверженной любви, не нуждающейся в прикосновениях, ласке и словах.

Я не уловила ни в глазах Лены, обращенных на Викторию, ни в ее голосе даже нотки презрения, а уж тем более – ненависти. Лена говорила спокойным, мягким голосом, слышать который было непривычно. Я впервые в жизни разговаривала с ней, и она показалась мне довольно приятной. Она не была замкнутой, как я предполагала ранее. Она была немногословной. Я сочла мнение Виктории о негативном отношении Лены к ней ошибочным. Дело в том, что они были абсолютно разными людьми. Это было похоже на взаимодействие горячего и холодного потоков воздуха, которое неминуемо ведет к буре.

– Девушки, – вдруг раздался позади нас голос Вадима, – приглашаем к столу!

Предложение перекусить странно внедрилось в разговор о духовных ценностях. Я увлеклась собственными мыслями и диалогом и совершенно забыла о чувстве голода, которое теперь упрямо заявило о себе.

На раскладном деревянном столе дымились аппетитные кусочки мяса, обжаренного на огне, стояла миска с крупно порезанными овощами, корзинка с фруктами и лежал пакет с пирожками. Мы расселись вокруг стола.

Солнце быстро скрывалось за верхушками деревьев, редкими прозрачными бликами освещая стол. Мир окунался в акварель оранжевого заката – казалось, на небо кто-то разлил апельсиновый сок, разбавленный молоком. Чайки с криком то появлялись, то снова исчезали в вате рваных облаков.

Василий был в тот день особенно разговорчив и весел, подарив белозубую улыбку даже Вадиму. Глядя на него, едва ли можно было уловить в нем, как мне теперь казалось, необоснованную неприязнь к Вадиму, который в свою очередь необычайно галантно оказывал мне неожиданное внимание.

Вадим предлагал мне попробовать не только сочный кусочек свинины, умело обжаренный на огне до хрустящей корочки, но и разнообразные фрукты, сладкие пирожки и настоящее крымское вино, уверяя, что оно совершенно не пьянит. Вино было домашним, по вкусу напоминало слегка терпкий компот. Когда мой стаканчик на четверть опустел, я ощутила, как по ногам теплыми волнами стало расползаться тепло. Вадим все время задавал мне вопросы, спрашивал мое мнение, и мне казалось, что за столом я говорила больше всех. Особенно бодро заработал мой язык, когда красное вино едва бултыхалось на дне моего стакана.

Все смеялись, и смех, весело отлетая от скал, убегал вниз, туда, где его ловил морской прибой. Что послужило причиной веселья – опьяняющее действие вина, неожиданно открывшаяся во мне способность острить или же взаимодействие этих двух фактов, – с точностью сказать я не могла. И даже Лена, сидящая по левую руку от Василия, радостно улыбалась, иногда тихо вставляя какое-нибудь замечание.

Тлеющие угли источали легкую дымку, что струилась по ветру, донося до нас сладковатый запах костра. На столе зажгли светильник, неверный свет которого вырвал из опускающихся сумерек раскрасневшиеся лица.

Я посмотрела на Василия и поймала на себе его взгляд – его темные глаза улыбнулись мне. Два маленьких темных уголька блестели в свете колеблющегося пламени костра, а на красивом широкоскулом лице играли тени.

Когда наши взгляды встретились, мне вдруг показалось, они на долю секунды сплелись незримым прочным колосом. Тело мое погрузилось в теплую пучину чувства, а сердце предательски пропустило удар. Голоса замолкли, а улыбка автоматически застыла на моих губах – я забыла про нее. В тот момент все окунулось в темноту, и темнота эта стала источником света. Словно два черных магнита, глаза эти были единственным фокусом моей жизни, точкой притяжения всего моего существа.

Никогда я не испытывала этого чувства – ни до, ни после. Однажды скользнув по мне, пробудив в душе нечто незримое, волнующее, необъяснимое, он, казалось, навсегда запечатлелся в его глазах – взгляд, внезапно вырвавший из самых глубин моего сердца то, о существовании чего я не знала, и авторство творения теперь навсегда принадлежало его создателю.

Во всем мире существовали только эти глаза – слегка раскосые, блестящие, улыбающиеся. Они жили на непроницаемом лице какой-то своей особенной жизнью, словно две узкие, красиво очерченные щелочки, ведущие в мир света. И свет этот теплой обволакивающей волной затоплял мое сознание.

Мне казалось, что все вокруг замерло, жизнь остановилась и двигался только легкий свежий бриз…

Я видела, как его коснулась незримая рука ветра. Прежде чем ветер, прикоснувшийся к нему, долетел до меня, прошло много-много часов, дней, месяцев и лет. Вот он тронул мои волосы, лицо, плечи. Я глубоко вдохнула, неосознанно стремясь сохранить в себе этот аромат – самый чудесный, волнующий аромат на свете!

Мне вдруг показалось, что мир открыл мне тайну, никому больше не известную. Незримая тонкая нить одного только взгляда связала две юные жизни, острыми крючками вцепившись в сердце.

Никогда я не всматривалась в эти глаза, никогда не вдыхала волнующего аромата и, как мне теперь казалось, никогда раньше я не видела этого лица. Необыкновенно красивое, оно дышало силой, волей и чувством. Высокий лоб венчался коротко постриженными темными волосами, низкие брови темной дугой огибали глаза. Две маленькие, аккуратные родинки под губой пританцовывали, когда на лице появлялась улыбка.

Что лежало в основании этого внезапно вырвавшегося, освобожденного от времени мгновения? Стоило ли вообще искать основания и причины для него? Мне казалось, что всю жизнь я смотрела в бинокль, а сейчас вдруг моим глазам предстала объемная картина окружающей меня действительности.

Я не могла подобрать определения чувству, зародившемуся в самом дальнем уголке моей души. Оно не было похоже ни на радость, ни на волнение. Я не ощутила легкости, не было это и опустошением. Жар не сковал мою грудь, холод не обволок мое тело. Пальцы, скрещенные на коленях, не дрожали, а ноги твердо стояли на земле. Но что-то в одно мгновение изменилось.

Все было на своих местах: стол, уставленный всевозможными яствами; Рома, массивное лицо которого расплывалось в добродушной улыбке; светловолосая Виктория, белки глаз которой в сумерках резко выделялись на смуглом лице, обращенном к жестикулирующему Вадиму; Дима, что-то доказывающий нахмурившему брови Коле; Лена, поправляющая потревоженные ветром темные прямые волосы. Все было ровно так, как тысячу мгновений назад, и все же по-другому. Что-то словно надломилось, и невидимая трещина расползалась все шире, отрезая прошлое от будущего. Нет, это было не предвкушение, не страх и не отчаяние. Это чувство плотной массой перекрывало дыхание. Взгляд тот, темный, волнующий, будто пробудил меня от долгого сна, и, проснувшись, я оказалась в другом измерении.