Василий был рядом. Он стоял за моей спиной. Он чувствовал мой восторг и знал, что дар моего красноречия не поможет мне выразить то, что я переживала в тот момент. Казалось, он знал меня лучше, чем знала себя я сама.

Молчание тогда было красноречивее слов. Даже в таком языке, как русский, не могло найтись тех эпитетов и метафор, которыми возможно было бы описать всю красоту раскинувшейся передо мной долины и восторг, переживаемый моим сердцем. Оно вырывалось из груди, изнутри била незнакомая, таинственная сила: казалось, душа обрела крылья и рвалась из грудной клетки на волю, желая познать истинный полет и найти наслаждение вдохновением.

Слова забылись, мысли потеряли свою силу, и только чувства были накалены до предела. Ощущения, передаваемые мозгу каждой клеткой тела, были неповторимы. Чувства считаются человеческой слабостью, но не они ли делают человека по-настоящему сильным? Что может разум, сухое мышление без живительного сока впечатлений? Чувства, как смазка, действуют на сознание, вдыхая в него жизнь, толкая на размышления. Разум – почва, нуждающаяся в питании чувствами.

Как долго мы пробыли в этом месте, я не могла сказать. Время здесь теряет общепринятое значение. Часы измеряются закатами и рассветами, а секунды – вдохами и ударами сердца.

– Это прекрасно, – улыбнулась я, садясь на согретую землю склона. – Я готова часами сидеть вот так. – Я глубоко вздохнула: – Знаешь, я так скучала по родным лицам…

– Это мило.

– Это дорого сердцу.

– Мило то, что дорого сердцу, – просто улыбнулся мне Василий.

– Логично, – я засмеялась.

– Сухая логика душит эмоции. – Василий сел рядом со мной. – Не думай сейчас ни о чем.

– Давно у тебя машина? – спросила я после продолжительного молчания.

– Два года. Знаешь, тебя слишком долго не было… рядом.

– Да… – Я посмотрела на Василия, освещенного лучами уже клонящегося к закату солнца, и, поддавшись порыву, сказала: – Мне так не хватало всего этого. Мне не хватало легкости. Здесь я чувствую себя здоровой и счастливой. Здесь есть все, что мне нужно: свет, тепло, тень, воздух и… ты. Ты замечательный. Спасибо!

– За что? – Василий улыбнулся мне своей широкой улыбкой. – Я показал тебе только предисловие к повествованию, даже не начав читать его, а ты уже говоришь «спасибо». – Он улыбнулся еще шире – ему понравились мои слова.

– Расскажи мне еще что-нибудь, – выдержав короткую паузу, попросила я.

– Из меня рассказчик не очень. – Василий искоса посмотрел на меня и улыбнулся: – Временами. Я больше люблю внимать прекрасным девушкам.

– Ну и ладно, – фыркнула я и добавила, особенно выделив второе слово: – Внимай прекрасным девушкам.

– Знаешь таких?

– Честно? Я – нет.

– Да, жаль, жаль… – театрально вздохнув, пожал плечами Василий.

– Почему? А ты знаешь?

– Найдется пара-тройка…

– А я их знаю? Может, просто не замечала.

– Одну знаешь точно.

– Может, просветишь? – Я села вполоборота к Василию.

– Ее? – Василий хитро сощурил глаза.

– Меня! – Я легонько толкнула его в плечо.

– Ну нет. Могу только ее, прости, – покачал головой Василий.

– Ну, тогда иди и скажи ей, что она прекрасна! – Я наигранно отвернулась. – Пусть ведает, какая она.

– Ты прекрасна, – после недолгой паузы проговорил Василий. – Теперь вот и ведай, какая ты.

– Значит, я не знакома с той, которую знаешь ты… – ответила я тихо.

– Логика есть, – неожиданно серьезно согласился Василий, склонив голову.

Мы сидели так, пока солнце не стало опускаться к предгорьям. Мы разговаривали на самые простые темы, обсуждая то, что видели наши глаза: цвет деревьев, форму облаков, неизвестную птицу, обитателей леса, легенды Крыма. Разговор увлек меня, я была совершенно счастлива в те минуты. Василий смеялся, глаза его блестели в желтом южном свете, загар казался черным в наступающих сумерках. В какой-то момент я посмотрела на него и подумала: как мог он остаться один? Почему мы не вчетвером сидим теперь перед этим прекрасным видом? Почему все пришло к такому заключению?

Мысленно я перенеслась в нашу бухту. Красно-оранжевый солнечный диск касался кромки воды. Мне было двенадцать. Мы сидели на валунах, Митя расположился рядом на гальке и складывал камни один на другой.

– Вот бы всегда так сидеть, – сказала я. – Всегда-всегда. Вот бы остановить время, и чтобы мы остались такими, какие мы есть. Мы бы сидели вот так, смотрели на море, вчетвером, а время бы шло, и все бы обходило нас стороной. Мы бы жили-жили и были бы счастливы.

– Какое это счастье – вечно сидеть на валунах? – спросил Митя.

– Мы бы никогда не старели. – Я повернулась к Мите.

– Нам было бы неимоверно скучно, – сказал Коля. – Хорошо бездействовать, когда ты устал. А так, вечно сидеть и смотреть на горизонт… Он тебе надоест на третий день.

– К тому же камни слишком жесткие, – добавил Митя, усмехнувшись.

– Тебе еще рано бояться старости, – улыбнулся Вася, кинув в меня маленький камушек.

– Когда-нибудь мы вырастем и разойдемся.

– Кто тебе такое сказал? – возмущенно спросил Коля.

– Я часто об этом думаю.

– Какие странные у тебя мысли… – Вася запустил в меня еще один камушек.

– Марусь, не забивай себе голову ерундой. – Каменная башня Мити с шумом развалилась. – Когда мы станем взрослыми, мы так же будем дружить. Все останется по-прежнему.

– Я хочу, чтоб было так! – с жаром воскликнула я. – Мы ведь друзья? Самые настоящие!

– И мы всегда будем вместе! – сказал Коля, театрально вздернув кулак.

Эта сцена детских грез ясно предстала перед моим мысленным взором. «Мы всегда будем вместе». Зачем человек придумал слово «навсегда»? На земле нет вечного двигателя, бесконечной дороги. Даже у такого бескрайне голубого неба есть конец. Если мы говорим «навсегда», значит, мы заранее врем? Не лучше ли всегда помнить, что всему приходит конец, тогда не будет так больно по его наступлении?

Или, может быть, «навсегда» означает человеческую жизнь? Очевидно, узкие рамки нашего восприятия вмещают в такое емкое слово лишь ограниченное значение? Я уже знала, я чувствовала, что то, что мы называли дружбой, развалилось от первого дуновения морского ветра, столь слабого и незначительного в сравнении с той силой, которую несет в себе сама дружба: ветра, название которому – время.

Мы все выросли, детские мечты исчезли, и отношения наши уже не были такими близкими и самозабвенными, какими они были прежде, словно чьим-то дыханием унесло пыль наших мечтаний. Или, быть может, мечты были только моими? Я отдавалась дружбе со всей страстностью, на которую только было способно мое детское сердце, я полюбила этих мальчишек, я привыкла к той жизни, которая растворилась в морской пене, оставив на берегу лишь слабый след прошедшего детства в образе Васи. Но и Вася уже не был прежним. Он не был мальчиком, он стал мужчиной.

Мне хотелось радостей, я все еще горела желанием броситься вприпрыжку по сосновому лесу, прячась от вымышленных чудовищ и дикарей. А меня сопровождало отдаленное эхо моих желаний. Вася был слишком далек от всех этих шалостей, и я впервые почувствовала разницу в возрасте. Что мне от его понимания, тихой задумчивости и решительности, если я не могу, как раньше, вскочить ему на плечи, повалить на песок, засыпать камнями? Весь вид его был воплощением мужественности, руки его были далеки от мальчишеской тонкости, а плечи – слишком широки. Я не могла больше позволить себе вольного поведения по отношению к нему. Почему? Что произошло за эти два года? Неужели я так отвыкла от него? Все проведенные вместе годы закончились скованностью и растерянностью. Я почувствовала, что я стесняюсь его, что боюсь сделать неверное движение, сказать что-то, что выдало бы мою застенчивость.

Василий был необычайно родным и чужим одновременно, и все же…

– Давай никогда не терять связи друг с другом, что бы ни случилось? – вдруг выпалила я невпопад.

Василий удивленно поднял на меня свой проницательный взгляд. У меня внезапно возникла острая потребность в этом его обещании.