Солнце над Бонди-Бич казалось ярче, чем где-либо еще. Воздух, напоенный соленым бризом, был кристально чистым. Но не это заставляло замирать сердце вновь прибывших.

Всего несколько недель назад они были тенями. Людьми с землистыми лицами, впалыми щеками, глазами, потухшими от безнадежности. Их тела были изношены каторжным трудом, кожа покрыта ссадинами и грязью. Теперь они смотрели на свое отражение в мокром песке, на которое накатывала прозрачная волна, и видели незнакомцев. Не просто выздоровевших людей. Идеальных незнакомцев.

Кожа, еще недавно шелушащаяся и обветренная, стала гладкой и упругой, словно у детей. Черты лица, обезображенные годами лишений, обрели утраченную симметрию и гармонию. Вместо сгорбленных спин — гордая осанка, вместо дрожащих от слабости рук — уверенные движения. Они не просто пришли в норму. Они стали лучше нормы. Они стали эталоном.

И это был лишь базовый уровень. То, что творилось вокруг них на пляже, было зрелищем, больше подходящим для фантастического фильма, чем для реальности.

Молодая девушка с восточными чертами лица сидела на полотенце, закрыв глаза. Ее губы были сжаты в тонкую линию концентрации. И прямо на глазах у изумленных новичков ее волосы, иссиня-черные, начали светлеть у корней, расползаясь солнечно-медовой прядью, пока вся грива не приобрела цвет спелой пшеницы. Она открыла глаза — и они сияли теперь не карим, а ярко-изумрудным цветом.

Неподалеку группа юношей, явно недавно прибывших с азиатских плантаций, с восторгом экспериментировала со своими телами. Один «накачал» бицепсы до невероятных объемов, другой убрал лишние сантиметры с талии, третий пытался придать своему лицу более мужественные, резкие черты. Это напоминало лепку из глины, где материалом было живое тело. Смех, доносящийся от них, был светлым и беззаботным — смехом людей, впервые в жизни получивших полный контроль над своей физической оболочкой.

Для «Глубинных» это стало новой нормой, языком самовыражения, даже формой легкомысленного соревнования. «Смотри, что я могу!» — словно говорила каждая измененная черта. За полтора года, прошедших с момента исхода, Австралия превратилась в гигантскую мастерскую по самосовершенствованию. Красота, недостижимая для «сухих» даже с помощью лучших хирургов, здесь становилась повседневностью, делом нескольких часов концентрации.

И на фоне этого карнавала жизни и красоты «сухопутные» австралийцы, а также туристы из США и Европы, выглядели блекло, почти ущербно. Они были теми, кого «Судный луч» обошел стороной. Их генотип не обладал пластичностью.

Пара «сухих» туристов из Калифорнии, еще недавно считавших эталоном голливудскую улыбку и накачанные в спортзале тела, сидела в пляжном кафе и с нескрываемой завистью наблюдала за проходящими мимо «Глубинными». Девушка с идеальной, словно фарфоровой, кожей и фигурой, которую природа не создает, вызывала у них не восхищение, а глухое раздражение.

— Смотри, опять эти... мутанты, — прошипел парень, отводя взгляд. — Как в парке аттракционов. Ненатурально.

— У них даже пор не видно, — с завистью добавила его подруга, поправляя полотенце на своих бедрах, которые вдруг показались ей слишком полными. — И все как на подбор. Жутковато.

Напряжение витало в воздухе, осязаемое, как влажность перед грозой. Взгляды «сухих» стали скользящими, быстрыми, полными непроизвольной оценки и скрытой неприязни. Они начинали сторониться «мокрых» в очередях, в транспорте, отсаживаться от них в кафе. Их мир, некогда однородный, раскололся на два лагеря: на тех, кто мог творить себя заново, и тех, кто был навсегда заперт в своей данной от рождения оболочке. И этот раскол был куда глубже, чем любое социальное или экономическое неравенство. Это был видовой раскол. И он порождал первобытный, животный страх, который очень скоро должен был перерасти в ненависть.

Тишину на мостике «Утренней Зари» нарушал лишь тихий гул серверов и сменяющиеся на огромном экране картинки. Алексей, откинувшись в кресле, с холодным, аналитическим спокойствием наблюдал за тем, как старый мир корчится в родовых схватках нового. Он не просто следил за новостями — он изучал симптомы болезни под названием «страх». И симптомы эти становились все ярче.

Экран разделился на несколько секций, каждая из которых была порталом в один из очагов нарастающей истерии.

Секция 1: Экономический гнев. «Он украл наше будущее!»

В студии московского телеканала, отделанной дорогим деревом, лицо известного олигарха, владельца разорившихся агрохолдингов, было багровым от бессильной ярости. Он почти не давал говорить ведущему, тыча пальцем в камеру.

— Вы понимаете, что этот… Архант — не пророк! — его голос срывался на фальцет. — Он — самый настоящий экономический террорист! Он целенаправленно уничтожает экономики целых регионов! Миллионы рабочих рук! Целые отрасли! Я сейчас не о своих деньгах, я о стабильности! Кто будет кормить страну? Кто будет работать на заводах? Эти… эти русалки?!

Камера переключилась на кадры пустующих цехов и гниющих на полях урожаев. Закадровый голос вещал трагично: «В результате массового исхода дешевой рабочей силы цены на продукты первой необходимости за последний месяц выросли на триста процентов. Правительство вводит чрезвычайное положение…»

Алексей хмыкнул. Они до сих пор мыслили категориями «дешевой рабочей силы». Они не понимали, что он предлагал не просто побег, а выход из тупиковой экономической модели.

Секция 2: Расовая буря в США. «Они отвергли наш дар!»

Картина резко сменилась на репортаж с улиц какого-то американского города. Камера ловила напряженные лица белых протестующих, скандирующих что-то с плакатами «Верните наших рабочих!» и «Наши фермы гибнут!».

— Ситуация накаляется, — комментировал репортер. — Возвращение тысяч чернокожих надзирателей из Азии, оставшихся без работы после бегства местных рабов, вызвало шквал негодования. Эти люди не хотят занимать места на плантациях и фермах, они требуют социальных пособий, жилья, полагая, что Америка им что-то должна.

Крупным планом показали разгневанное лицо мужчины в ковбойской шляпе:

— Мы предлагали им свободу, демократию! А они что? Предпочли уйти к какому-то сумасшедшему в океан! Неблагодарные! А теперь эти, — он презрительно махнул рукой в сторону группы мрачно стоящих чернокожих мужчин, — вернулись и снова тянут из нас соки! И все из-за этого Арханта! Он развалил систему, а мы расхлебываем!

Алексей смотрел на это с горькой иронией. Американский миф о «спасительной демократии» разбивался о простой факт: люди предпочли реальную свободу иллюзорной. И теперь «избранный народ» был в ярости от того, что его «цивилизаторскую миссию» отвергли с таким пренебрежением.

Секция 3: Видовой расизм. «Мы разные. Можем ли мы сосуществовать?»

На экране появилась студия шикарного ток-шоу в Нью-Йорке. Ведущий, утонченный и гладкий, обращался к бледному, серьезному мужчине в очках — известному футурологу и политологу.

— Профессор, мы видим беспрецедентную ситуацию, — говорил ведущий. — Это уже не вопрос миграции или социального неравенства. Это, если я правильно понимаю ваши работы, — биологический раскол.

Политолог кивнул, его лицо было скорбным.

— Совершенно верно. Мы наблюдаем формирование двух путей развития одного вида. Homo sapiens terrestris — человек сухопутный, и Homo sapiens marinus — человек морской. Их цели, среда обитания, сама природа их тел — различны. История не знает примеров мирного сосуществования двух различных видов, претендующих на доминирование. Вопрос даже не в том, захотят ли «глубинные» нас уничтожить. Вопрос в том, сможем ли мы, «сухие», делить с ними планету, зная, что они — следующая ступень? Страх перед более совершенным конкурентом — мощнейший инстинкт.

В студии повисла тягостная пауза. Алексей покачал головой. «Следующая ступень». Они все еще выстраивали иерархии, цеплялись за старые понятия господства и подчинения.