Она была там. Чудовищная, развороченная дыра, уходящая в чёрную утробу корабля. Края металла были загнуты внутрь, словно когтями гигантского зверя. Шторм? Да, возможно, он нанёс первый удар. Но окончательный приговор вынес этот камень. Этот «клык». Корабль либо ударился о него на полном ходу, либо его прибило к скале волнами, и он был разорван, как консервная банка. Не шторм. Это... это место. Оно убило их.

Кейджи медленно проплыл перед пробоиной, заглядывая внутрь. Там была тьма, густая, насыщенная тенями былой жизни. Обрывки сетей, разбитая посуда в камбузе, какие-то ящики... и тишина. Вечная, всепоглощающая тишина. Ничего живого. Только память.

Он отплыл и повис напротив борта «Сёё-мару», глядя на его имя. Они выполнили обещание. Они нашли корабль. Но что они теперь скажут той старушке в Осаке? Что её отец и брат не погибли в героической битве со стихией? Что они стали всего лишь ещё двумя жертвами на бесконечном, безразличном алтаре океана? Что их могила — это не уединённая точка на карте, а общая братская могила, где их корабль лежит вперемешку с яхтами богачей и лодками древних рыбаков? Как сказать ей это?

Он нашёл ответ. Но этот ответ был страшнее, чем сама неизвестность.

Они повисли в воде перед ржавым именем «Сёё-мару» ещё несколько минут, которые показались вечностью. Никаких лишних движений, никаких попыток проникнуть внутрь. Это было бы святотатством. Они пришли найти, а не тревожить. Доказательство было получено. Жестокое, неоспоримое, высеченное на стали и камне. Покойтесь с миром. Мы передадим весточку.

Кейджи первым нарушил оцепенение. Он медленно поднял руку и указал пальцем наверх. Простой, бесспорный жест: «Пора».

Разворачиваться и плыть обратно к скале было психологически труднее, чем спускаться. Теперь они плыли не в неизвестность, а увозя с собой знание. Знание, которое жгло изнутри, как кусок раскалённого угля. Их путь наверх пролегал вдоль той же каменной стены, но теперь она виделась им не просто геологическим образованием, а гигантским надгробием, стелой, на которой не было имён, но которая хранила память о всех, кто нашёл здесь свой конец. Прощайте. Все вы.

Они проплывали мимо яхты, и Кейджи невольно представил себе её владельца — богатого, самоуверенного человека, решившего бросить вызов океану на своей дорогой игрушке. Они проплыли мимо древнего остова, и ему почудился шепот самураев, погибавших с мыслью о долге, а не о спасении. Каждый корабль нёс на себе груз своей эпохи, своих заблуждений и своей боли. И все они были равны перед безразличием каменного клыка. Перед лицом вечности все равны.

Подъём казался бесконечным. С каждой парой метров свет сверху становился ярче, зеленоватые лучи пробивались сквозь толщу воды, но они не несли облегчения. Они словно освещали путь из царства мёртвых обратно в мир живых, и разница между этими мирами теперь ощущалась с болезненной остротой. Обратно. В мир, где есть солнце, и ветер, и боль, которая ещё не окаменела.

Когда их головы наконец разорвали поверхность, звук обрушился на них с оглушительной силой. Крик чаек, плеск волн о борт «Сирануи», собственное хриплое, судорожное дыхание, с которым они выплевывали воду из лёгких, возвращаясь к воздушному существованию. Мир, который они покинули всего час назад, теперь казался неестественно громким, ярким и поверхностным. Как же тут шумно. Как же тут... пусто.

Ами помогла им подняться на палубу. Её лицо было искажено тревогой, которая сменилась шоком, когда она увидела их выражения. На них не было ни усталости, ни радости от успешного погружения. Лица Рин, Рэна и Кейджи были бледными, масками из воска, на которых застыли отпечаток ужаса и бездонной, немой печали. Они молча сняли снаряжение, движения их были медленными, автоматическими. Они видели что-то. Что-то ужасное.

— Ну что? — тихо, почти шёпотом спросила Ами, не в силах выдержать это молчание. — Вы... нашли?

Кейджи посмотрел на неё. Его глаза были пустыми, как два тёмных озера, в которых утонули все эмоции. Он кивнул. Один раз, коротко и тяжело.

— Нашли, — его голос был чужим, прокуренным, сорванным. Он посмотрел на воду, на то место, где только что был вход в подводный ад. — Мы нашли его. «Сёё-мару».

В его голосе не было ни капли торжества. Была только неизбывная горечь.

Рэн, обычно такой язвительный и уверенный, молча прислонился к поручню и закрыл лицо руками. Его плечи слегка вздрагивали. Рин обняла себя за плечи и отвернулась, глядя на удаляющуюся линию горизонта, но было видно, что она не видит ни горизонта, ни моря. Она видела то, что осталось там, внизу.

Ами поняла. Она поняла всё без слов. Она подошла к Кейджи и просто положила руку ему на спину, стоя рядом с ним в молчаливой поддержке. Мой бедный. Что же вы там нашли?

Кейджи глубоко вздохнул, и этот вздох был похож на стон. Он снова посмотрел на воду, но теперь его взгляд был обращён не в прошлое, а в будущее. В будущее, в котором ему предстояло взять телефон и позвонить старой женщине по имени Юкико Сато. И сказать ей, что её ждать больше нечего. Что её отец и брат найдены. Что они обрели покой в самом сердце великой братской могилы, на дне моря, рядом с самураями и миллионерами. И что её многолетнее ожидание окончено самой страшной из возможных правд. Как я скажу ей это? Как найду слова?

«Сирануи» медленно развернулся и взял курс прочь от этого места. Но все они знали — что бы ни ждало их впереди, тень хищного клыка залива Кии будет преследовать их всегда. Они вошли в воду исследователями, а вернулись оттуда смотрителями вечного покоя.

И сейчас, спустя сотни лет, когда я, Архант, смотрю на безжизненные равнины бывшего океана, я вспоминаю тот день. Тот первый раз, когда мы прикоснулись к истинной природе мира, что нам открылся. Мы думали, что нашли кладбище кораблей. Мы не понимали, что это был пролог.

Тот каменный клык, что мы тогда обнаружили, был не просто скалой. Он был памятником. Памятником великому и безразличному Закону, что управляет вселенной. Закону, по которому любая форма, достигнув предела, натыкается на преграду и становится жертвой. Для кораблей этой преградой был камень. Для человечества — он самó себе. Его жадность, страх, неспособность измениться.

Они смотрели на эти обломки и видели трагедию. Я же, оглядываясь назад, вижу истоки нашего спасения. Именно там, среди тех ржавых гробов, мы сделали первый шаг к пониманию. Что нельзя побеждать океан. Что нельзя строить «Корабли, Побеждающие Океан». С ним нужно слиться. Стать его частью. Принять его безразличие как высшую форму мудрости.

«Сёё-мару»… «Побеждающий море». Какая горькая ирония. Но именно его гибель, его страшная участь, ставшая одной из многих, указала нам путь. Путь не борьбы, а растворения. Путь Глубинных.

Мы не смогли спасти того старого мира. Его корабли так и остались лежать на дне, пока само дно не стало поверхностью. Но мы вынесли оттуда урок, который позволил спастись нам. И когда я смотрю на высохшее дно, я вижу не прах цивилизации. Я вижу тот самый каменный клык, торчащий из песка, как вечный указатель. Указатель на тупик, который мы, наконец, смогли обойти, перестав плыть против течения и научившись дышать водой.

Они вернулись на «Сирануи» с тяжестью утраты. Но они принесли с собой семя нашего будущего. Семя, которое даст росток не в почве, а в толще вечности.

Тишина на борту «Сирануи» была густой, тяжёлой, как придонный ил. Она не была мирной; она была звуком опустошения, впитывающим в себя гул мотора и плеск волн о борт, чтобы вернуть их обратно приглушённым, давящим гулом. Словно сама яхта, её дерево и металл, впитали ужас места, от которого они теперь медленно уходили, и теперь молчаливо излучали его обратно.

Кейджи стоял у штурвала, его пальцы сжимали рукоятки с такой силой, что казалось, он пытается выжать из них ответ. Но штурвал был нем. Он лишь послушно откликался на его движения, уводя «Сирануи» прочь от того проклятого квадрата. Он не смотрел на карту. Он вёл судно по памяти, по внутреннему компасу, стрелка которого отчаянно рвалась прочь от каменного клыка. Его взгляд был устремлён вперёд, на расстилающийся перед ними залив, но видел он не воду и не небо, а встававшую за спиной картину: нагромождение теней, ржавых ребер и безмолвных криков, застывших в толще воды.