Кейджи вышел из кабинета, чувствуя странную, двойственную пустоту. Всё прошло идеально, даже лучше, чем он мог надеяться. Он получил именно то, что хотел: легальное, железное прикрытие для своей настоящей работы. Теперь все его изыскания в архивах, все запросы на метеоданные за 1978 год, любые карты пролива Кии на его столе будут иметь простое, логичное и абсолютно неуязвимое объяснение — подготовка к семинару у профессора Ито.

Но в словах старого учёного не было ни капли фальши или позы. Он был абсолютно, до мозга костей искренен в своей любви к «пыльным архивным отчётам» и «объективной истине». И эта искренность, этот суровый, аскетичный научный идеализм, на мгновение заставили Кейджи почувствовать себя не солдатом, ведущим хитрую, многоуровневую игру, а мелким, циничным жуликом, втирающимся в доверие к настоящему мудрецу, плюющим на суету мира.

Он пожал плечами, отгоняя это наваждение. Он не жулик. Он — мститель. Мститель за старую женщину, чья тихая, всепоглощающая боль была куда реальнее и важнее любой, самой возвышенной академической истины. Его настоящее дземи находилось не в этом затхлом кабинете, а в бурных, холодных водах пролива Кии. А профессор Ито и его статистика были всего лишь картой, старой и потрёпанной, но точной, которая должна была помочь ему туда добраться.

Тишина в саду дома родителей Ами, в пригороде Осаки, была иной. Не оглушающей, как на глубине, и не напряжённой, как в медийном улье. Она была тёплой, густой и насыщенной ароматом свежесрезанного моха, влажного камня и далёкого, солёного дыхания залива. Сюда не долетали ни щелчки затворов, ни гул голосов с форумов. Здесь время текло медленно и мудро.

Кейджи в тёмном, строгом, но не давящем костюме чувствовал себя здесь одновременно гостем и участником древнего, неспешного ритуала. Он и Ами сидели на татами в гостевой комнате, выходящей в сад, а напротив них, с безупречно прямой спиной, восседал отец Ами, господин Танака. Его лицо было спокойным и невозмутимым, но в глазах, таких же тёмных и глубоких, как у дочери, плелось неуловимое беспокойство. Он видел их по телевизору. Он видел, во что превратилась жизнь его единственного ребёнка.

Разговор тек плавно, как ручей. Они пили зелёный чай, беседовали о погоде, о состоянии сада, о новостях в Осаке, не касаясь главного. Ами говорила больше, её голос звучал мягко и почтительно, но Кейджи чувствовал, как она напряжена. Он и сам был собран, как струна, каждым движением, каждым вздохом стараясь соответствовать моменту.

И тогда наступила пауза. Та самая, звенящая, после которой должно последовать нечто важное. Ами посмотрела на отца, потом на Кейджи. Он кивнул, почти незаметно.

— Отец, — голос Ами дрогнул, но она овладела им. — Мы пришли вернуть тебе долг. За «Умихару». За всё.

Она взяла со стола небольшой, простой, но качественный конверт из плотной бумаги и, встав на колени, с глубоким, почтительным поклоном протянула его отцу. Движение было выверенным, полным достоинства, а не унижения.

Господин Танака не спеша взял конверт. Он был толстым. Он не стал его вскрывать, не стал пересчитывать содержимое. Его пальцы лишь слегка сжали бумагу, ощущая вес. Он положил конверт на низкий столик между ними, как кладут не деньги, а печать на важный документ.

— Это значительно больше, чем я давал, — произнёс он наконец. Его голос был низким и глухим.

— Это — с процентами, — тихо, но твёрдо ответила Ами. — И с благодарностью. Без тебя у нас ничего бы не вышло.

Мужчина медленно кивнул, его взгляд скользнул с дочери на Кейджи и обратно. Он видел не сумму в конверте. Он видел их обоих — повзрослевших, изменившихся, несущих на плечах груз, который ему было трудно даже представить.

— Я горжусь тобой, — сказал он, обращаясь к Ами, и эти простые слова прозвучали громче любых оваций. — Ты нашла свой путь. Ты и твой... капитан. — Он кивнул в сторону Кейджи, и в этом кивке было признание. — Вы вернули не только деньги. Вы вернули утерянную историю. То, что не смогли сберечь наши предки, — он имел в виду не только самураев с «Синсё-мару», но и всю Японию, пережившую Крах, — вы подняли со дна и показали миру. Это важнее любых сокровищ.

Он помолчал, глядя на застывший в послеобеденной лени сад.

— Но эта слава... это внимание... — он осторожно подбирал слова. — Оно не сожжёт вас? Океан... он даёт, но он же и забирает. Не потеряйте себя в этом новом море, что зовётся «известностью».

В его словах не было осуждения. Была тихая, старая, как мир, тревога отца, видящего, как его дитя уходит в бушующие воды, которые он не в силах укротить.

Кейджи молчал, позволяя Ами вести разговор. Но теперь он сделал лёгкое движение вперёд.

— Танака-сан, — его японский был безупречно вежливым, без следов акцента, стёртого прилежной практикой. — Мы не забыли, кто мы и откуда. Этот успех — не конец пути. Это только инструмент. Чтобы помогать другим найти то, что они потеряли.

Он не стал говорить о «Глубинных», о кожном дыхании, о бездне. Он говорил о том, что мог понять и принять этот мудрый, осторожный человек. О долге чести, который важнее долга денежного.

Вечером, когда они уходили, отец Ами стоял на пороге и долго смотрел им вслед. Конверт с деньгами остался лежать на столике нетронутым — символ закрытого прошлого и распахнутого, тревожного будущего.

Они шли по тихой вечерней улице к станции, и тяжёлый камень долга наконец скатился с их плеч. Но его место заняла другая тяжесть — тяжесть ответственности перед тем, кто поверил в них, и перед теми, кто ждал их помощи. Они вернули один долг. Но это означало, что теперь они были должны самим себе быть теми, кем их считали — не просто искателями сокровищ, но теми, кто возвращает утерянное.

Вечерний бриз с залива овевал палубу «Умихару», пахнув солёной свежестью и тоской предстоящей разлуки. Корабль, бывший их домом, крепостью и лабораторией, тихо поскрипывал у причала, словно чувствуя скорое расставание. Аренда заканчивалась с мартом. Два дня — и апрель, а с ним новые обязанности, новые маски.

Они сидели вчетвером на сложенных ящиках, попивая тёплый чай из термоса. Между ними лежал распечатанный email от «Мицубиси Хэви Индастриз» с предложением о сотрудничестве, которое могло разом решить все финансовые вопросы на годы вперёд. И тут же, на экране планшета Ами, светился скромный, набранный неровным шрифтом список всего, что помнила о «Сёё-мару» старая Сато-сан: дата, предположительный район, имя капитана...

— Контейнеровоз — это деньги, — нарушил молчание Рэн, тыча пальцем в ноутбук. — Серьёзные деньги. Страховщики до сих пор кусают локти. Найдём его — и мы сможем купить свой «Умихару». Не арендовать, а купить.

— «Сёё-мару» — это не деньги, — тихо, но чётко парировал Кейджи. Он смотрел не на экран, а в тёмную воду, где отражались огни города. — Это — история. Людская память. Мы только что стали теми, кто возвращает утерянное. Весь мир это увидел. Если наше следующее дело будет про холодный металл и страховые выплаты, нас быстро перестанут видеть романтиками и начнут видеть наёмниками. А если мы поможем ей... — он кивнул на планшет, — эффект будет сильнее любой рекламы. Люди сентиментальны. Им нужны не только золотые слитки, но и... правда. Даже горькая.

Ами поддержала его, её взгляд был устремлён в будущее, как карта с проложенным курсом.

— Кейджи прав. Сначала — «Сёё-мару». Мы отрабатываем наш новый образ. Оттачиваем методики на менее сложном, но эмоционально важном объекте. Это наш моральный капитал. А потом, — она обвела взглядом всех, — когда мы будем увереннее, мы возьмёмся за контейнеровоз. И предъявим «Мицубиси» совсем другие условия. Если мы найдем, то там должна идти речь не об одном миллионе долларов, а гораздо больше.

Рин, обычно молчаливая, кивнула в такт сестре. Их ментальная связь работала без слов: они понимали стратегию. Сначала — душа, потом — кошелёк.