Когда его голова разорвала поверхность, первый глоток воздуха обжёг лёгкие. Звуки обрушились на него — крик чаек, скрип «Сирануи», его собственное хриплое, судорожное дыхание.

— Кейджи! — это был голос Рин, полный слёз и облегчения.

Он увидел их лица, склонившиеся над ним с трапа. Искажённые мукой ожидания. Он молча, с трудом поднял руку с камерой. Доказательство. Я это сделал.

Сильные руки втянули его на палубу. Он стоял, пошатываясь, вода ручьями стекала с него на дерево. Он смотрел на Ами, которая, бледная, держалась за дверь рубки, и видел, как с её лица спадает жуткая маска ужаса.

— Всё в порядке, — прохрипел он. — Всё есть.

Он не чувствовал триумфа. Только леденящую пустоту и всепоглощающую усталость. Он выполнил свою работу. Заплатив за это куском своей души.

— Уходим, — сказал он, и его голос не звучал как команда. Это была просьба. Мольба усталого человека.

Никто не спорил. Рэн бросился к лебёдке, Рин помогла Кейджи снять снаряжение. Якорь подняли с рекордной скоростью. «Сирануи» развернулся и, набирая ход, понёсся прочь от этого места.

На этот раз они уезжали навсегда. Они везли с собой цифровые доказательства, которые должны были принести покой старой женщине. Но они также везли с собой знание, что оставили там, в глубине, часть себя. И что тень Камня будет преследовать их ещё очень долго. Возвращение было не концом пути, а началом нового, полного тихих вопросов и невысказанной боли.

Молчание на борту «Сирануи» на этот раз было иным. Оно не было гнетущим или звенящим. Оно было усталым — глубокой, всепоглощающей усталостью, похожей на ту, что наступает после долгой и тяжёлой болезни. Борьба была позади. Оставалось лишь плыть.

Кейджи стоял у штурвала, но его руки лежали на нём уже без прежнего напряжения. Он вёл яхту на автопилоте, его взгляд был устремлён на линию горизонта, где синева моря сливалась с блёклой лазурью неба. Внутри него была пустота. Не опустошение после бури, а тихая, выжженная равнина. Он сделал то, что должен был сделать. Он нёс на себе тяжесть решения и вышел на другую сторону, заплатив за это невыразимой монетой — ощущением, что прикоснулся к чему-то настолько тёмному и древнему, что частица этой тьмы навсегда осталась в нём.

Ами спала в каюте. Настоящим, целительным сном, а не забытьём от боли. Морщины на её лице разгладились, дыхание стало ровным и глубоким. Физическая рана заживёт. А вот рана в душе, рана от осознания своей беспомощности и того риска, на который ради неё пошёл Кейджи, — эта рана будет саднить долго. Но сейчас, в тишине каюты, под равномерный гул мотора, её тело набиралось сил, чтобы начать это заживление.

Рин и Рэн сидели на палубе, прислонившись спинами к рубке. Они не разговаривали. Их знаменитая синхронность вернулась, но теперь это была синхронность двух людей, переживших общее потрясение и нашедших в молчании друг друга единственное утешение. Они смотрели на рассекаемую форштевнем воду, и в их глазах уже не было животного ужаса. Был покой, горький и печальный. Они молились, и шторм стих. Они просили прощения, и Кейджи вернулся живым. Их картина мира, пошатнувшаяся, была не опровергнута, а странным образом подтверждена. Океан оказался не безразличной стихией, а суровым, но справедливым божеством, которое приняло их жертву — мужество одного человека — и даровало милость остальным.

«Сирануи» шёл ровно, оставляя за кормой не просто мили, а целую эпоху. Позади осталось не просто место на карте, а рубеж, перейдя который, они уже не могли остаться прежними. Они везли с собой не только видео с затонувшего корабля. Они везли груз, который был тяжелее любого золота — груз ответственности перед старушкой Сато, груз памяти о кладбище кораблей, груз невысказанных слов, которые теперь навсегда останутся между ними.

Кейджи иногда ловил на себе взгляд Рин или Рэна. В этих взглядах он читал не просто благодарность. Он читал преданность, выкованную в горниле общего страха. Они смотрели на него теперь не как на капитана или лидера, а как на человека, взявшего на себя их грех и их ужас, и вышедшего из бездны невредимым. Это была преданность, граничащая с благоговением, и она была так же тяжела, как и любая другая ноша.

Береговая линия медленно, но верно вырастала из моря. Сначала — как тонкая, коричневая полоска, затем — с проступающими деталями: домами, портовыми кранами, знакомыми очертаниями бухты. Возвращение домой. Но слово «дом» теперь звучало абстрактно. Их домом последние недели был «Сирануи».

Кейджи взял микрофон рации. Его голос прозвучал хрипло, но твёрдо: — Осака, Осака, это яхта «Сирануи». Запрашиваем разрешение на вход в порт и место у пирса. Из динамика раздался безразличный голос диспетчера, живущего в мире, где не было каменных Клыков и кладбищ кораблей. Обыденность, с её правилами и расписаниями, снова протягивала к ним свои руки.

Они возвращались. Но они возвращались другими. Они выполнили свою миссию, заплатив за неё цену, которую ещё предстояло осознать. И теперь им предстояло самое трудное — вернуться к жизни. Сделать следующий шаг. Взять телефон и позвонить старой женщине, чтобы сказать ей, что её ожидание окончено. И найти в себе силы произнести слова, которые не принесут утешения, а лишь заменят одну боль — боль неизвестности — на другую, гораздо более страшную боль — боль окончательного прощания. «Сирануи» медленно входил в спокойные воды гавани. Путешествие подошло к концу. Но путь — только начинался.

Серая пелена рассвета застала «Сирануи» на подходах к Осаке. Небо и море слились в одно мутное, свинцовое пространство, лишенное горизонта, будто мир затянула гигантская влажная вата. Казалось, сам океан, устав от игры, выдохнул их обратно на сушу — обожженных страхом и пахнущих глубинным илом.

Кейджи стоял у штурвала, его пальцы привычно сжимали прохладный, потрескавшийся от соленых брызг пластик. Но взгляд был устремлен не на мерцающие огни порта или навигационные карты, а внутрь себя, на те образы, что навсегда выжглись в памяти: черный, неестественно острый силуэт скалы-Клыка, оскал ржавых бортов, наползающих друг на друга в вечном танце смерти, и главное — искаженное болью и ужасом лицо Ами в момент удара волны.

За его спиной царила не благодатная тишина глубин, а тяжелая, гнетущая, густая как кисель. Ее нарушал лишь приглушенный, утробный рокот двигателя, да прерывистое, чуть сдавленное дыхание Ами. Она дремала в кресле, закутанная в одеяло, каждое всхлипывающее вдыхание которой отзывалось в Кейджи уколом вины. Рин и Рэн сидели на корме, прислонившись спинами друг к другу, как два изможденных, но неусыпных стража. Их обычно выразительные, полные озорства лица были пусты и неподвижны, веки прикрыты, но Кейджи знал — они не спят. Они молчаливо переваривали пережитый кошмар, их синхронная связь работала теперь на уровне общего, невысказанного шока, усиливая его в два раза.

Он посмотрел на приближающиеся, размытые в утренней дымке огни порта. Обычно возвращение домой, даже после тяжелого похода, вызывало щемящее чувство облегчения.

«Сирануи» плавно, почти призрачно, вошла в знакомую акваторию марины. Маневры по швартовке были отточены до автоматизма, словно их совершали марионетки. Близнецы молча встали, их движения были замедленными, плавными, как у сомнамбул. Они без единого слова перебросили швартовы, их взгляды упорно избегали Кейджи. Казалось, они боятся, что одно неверное слово, один встречный взгляд снова привлечет внимание тех темных, древних сил, с которыми они столкнулись у подножия Клыка.

Когда корпус катера с глухим, усталым стуком коснулся резинового отбойника причала, не прозвучало облегченных вздохов, не родилось привычных, снимающих напряжение шуток. Была лишь эта оглушительная, звенящая тишина, в которой пульсировал отзвук океанского гула. Возвращение состоялось. Но это было возвращение других людей — тех, кто заглянул в бездну и унес ее частицу с собой.