Двигатель смолк, и наступившая абсолютная тишина обрушилась на них с новой силой. Воздух, пропитанный запахом соляной воды, мазута, пота и страха, застыл неподвижно. Казалось, даже чайки замолчали, провожая их немым укором.
Рин и Рэн, словно повинуясь незримому сигналу, синхронно поднялись. Их движения были отрепетированно-плавными, но в них не было прежней, отточенной легкости атлетов — лишь тяжелая, почти церемониальная торжественность, будто они двигались сквозь плотную воду. Они медленно, не спеша, подошли к Кейджи, остановившись перед ним в шаге, создавая дистанцию почтительности. Их лица, обычно оживленные внутренним светом и молчаливым пониманием, были бледны, как бумага, и непроницаемы, словно каменные маски самураев из древних легенд.
Не сговариваясь, как единый организм, они склонились в низком, почти девяностоградусном поклоне. Это был не формальный жест вежливости наемных работников, а древний, уходящий корнями в саму суть их культуры ритуал — благодарности, преклонения и… отречения. Длинные черные волосы Рин и коротко стриженные виски Рэна на мгновение скрыли их лица от мира, отгородившись от реальности.
— Танака-сенсей, — голос Рин прозвучал тихо, но с хрустальной четкостью, разрезая звенящую тишину. — Мы в неоплатном долгу. Духи океана были милостивы, что позволили нам вернуться живыми под вашим руководством.
Они выпрямились с той же медленной грацией. Их глаза, устремленные на Кейджи, выражали целую бурю чувств: безграничную благодарность, граничащую с благоговением перед тем, кто вывел их из ада; преданность, выкованную в кромешном ужасе глубины; и животный, первобытный страх, который уже навсегда поселился в глубине их зрачков, как клеймо.
— Наш путь теперь лежит в храм, — добавил Рэн, и в его словах была не просьба о разрешении, а констатация неотвратимого факта. — Мы должны вознести благодарность Океану-сама и молиться о его прощении. За наше вторжение. За осквернение его священного покоя.
Они снова коротко, почти машинально кивнули, развернулись и, не оглядываясь, зашагали по серому, потрескавшемуся бетону причала. Их спины, прямые и гордые, казались одновременно символом несгибаемой воли и щитом, наглухо отгораживающим их внутренний, наполненный ужасом мир от жестокой реальности. Они уходили не просто домой. Они уходили искать спасения для своих душ, оставив Кейджи наедине с его грузом ответственности и тихой, раненой Ами. Разлом в команде, едва наметившийся у «Клыка», теперь прошел явной, глубокой трещиной, разделив их на тех, кто ищет утешения в вере, и тех, кто остался лицом к лицу с холодным рационализмом случившейся трагедии.
Кейджи смотрел вслед удаляющимся, растворяющимся в утренней дымке силуэтам близнецов, пока они окончательно не исчезли из вида. Тишина, которую они оставили после себя, была уже иной — одинокой, гнетущей, полной тягостного предчувствия. Он обернулся к Ами. Она сидела на койке в рубке, все так же закутавшись в мокрое одеяло, и смотрела в пустоту где-то между грязным причалом и палубой «Сирануи». Ее обычно ясный, цепкий, все подмечающий взгляд был мутным, отсутствующим, устремленным внутрь себя, в повторение пережитого кошмара.
— В больницу. Сейчас же, — сказал он твердо, не ожидая и не допуская возражений. Спорить она и не пыталась, лишь кивнула с трудом, медленно и болезненно поднявшись. Он взял ее под локоть здоровой руки, чувствуя, как все ее тело напряжено и дрожит от шока и боли.
Дорога в такси превратилась в подобие странного траурного кортежа. Водитель, пахнущий чесноком и старым табаком, бросал на них косые взгляды через зеркало заднего вида, но молчал, чувствуя гнетущую атмосферу. Ами прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на проплывающие мимо серые улицы. Запах дезинфекции в приемном покое городской больницы ударил в нос резкой, антисептической нотой, контрастирующей с соленым воздухом моря. Бесстрастные, уставшие лица дежурного персонала, бланки, которые нужно было заполнять дрожащей от усталости рукой, — все это сливалось в одно сплошное серое, безразличное пятно. Кейджи механически вписывал данные, отвечал на формальные вопросы, пока Ами сидела на пластиковом стуле в коридоре, вжавшись в спинку, стараясь не двигать поврежденным плечом, на котором проступало багровое пятно гематомы.
Потом был кабинет травматолога. Пожилой врач с лицом, испещренным морщинами, как навигационной картой, и усталыми, но невероятно опытными и точными руками, аккуратно, почти бережно осмотрел раны. Его холодные пальцы легли на воспаленную, горячую кожу вокруг сведенной судорогой боли мышцы с точностью скальпеля.
— На рентген. И срочно, — коротко бросил он медсестре, и в его голосе не было ни сочувствия, ни осуждения, лишь профессиональная усталость.
Кейджи ждал в коридоре, уставившись в глянцевый, отполированный тысячами ног пол. Каждая минута тянулась мучительно долго, наполненная тяжкими мыслями. Он снова и снова прокручивал в голове момент удара волны, ища тот самый миг, когда он мог бы что-то изменить, успеть подставить свое плечо вместо ее. Наконец, их снова вызвали в кабинет. Врач уже изучал свежий, еще пахнущий химикатами снимок на световом экране. Темные и светлые тени костей и мягких тканей выглядели как карта неизвестной, враждебной территории, которую предстояло завоевать ценой боли и времени.
— Сотрясение головы, сильный ушиб, глубокое повреждение мягких тканей, — голос врача был ровным, монотонным, как заученная сводка погоды. — Нужен полный покой. Абсолютный. Никаких нагрузок на руку и плечевой пояс. И, раз уж вы, как я понимаю, моряки, — он посмотрел поверх очков то на бледную Ами, то на осунувшегося Кейджи, — скажу особо и предельно ясно: о каких-либо погружениях, качке, работе с оборудованием не может быть и речи. Категорически. Минимум на полгода. Понятно?
Слово «полгода» повисло в воздухе между ними тяжелым, осязаемым приговором. Оно разбивало в прах все их планы, все контракты, все надежды на скорое возвращение к морю, которое было для Ами не работой, а смыслом существования. Ами молча кивнула, глядя в пол, и в ее покорности была такая безысходность, что у Кейджи сжалось сердце. Казалось, этот официальный, беспристрастный вердикт добил ее сильнее, чем сама травма и пережитый ужас.
Обратная дорога в такси была еще более безмолвной и тягостной. Приговор врача лег между ними непреодолимой стеной. Дверь в ее квартиру открылась со скрипом, впустив их в знакомое, но теперь странно чужое пространство. Воздух был спертым, пах пылью, одиночеством и застоявшейся жизнью.
Кейджи помог ей дойти до спальни, уложил на промятую кровать, накрыл легким одеялом. На прикроватной тумбочке он аккуратно, с какой-то болезненной педантичностью, разложил выданные в больнице обезболивающие, поставил графин с чистой водой и стакан.
— Спи, — сказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. — Я здесь. Я никуда не уйду.
Ами лишь повернулась лицом к стене, не отвечая. Ее молчание было красноречивее любых слов. Тяжелой ношей была не ее физическая слабость, а этот вердикт, эта внезапная, унизительная беспомощность человека, чья жизнь, сила и независимость были неразрывно связаны с морем. И Кейджи понимал, что эта ноша — необходимость быть опорой, каменной стеной для того, кого он, по сути, и привел к этой беде, — теперь останется с ним надолго, если не навсегда.
Убедившись, что дыхание Ами выровнялось и она погрузилась в тяжелый, лекарственный сон, Кейджи на цыпочках вышел из спальни, притворив за собой дверь. Он прошел в гостиную, где царил привычный ему хаос из стопок книг по океанографии, распечатанных карт и дисков с архивами морских катастроф. Безжизненный голубой свет большого монитора стал единственным источником освещения, выхватывая из полумрака знакомые очертания и отбрасывая сизые тени на стены.
Он запустил программу для монтажа. На экране ожила, закрутилась история их недавнего поиска, упакованная в аккуратные клипы и таймлайн. Началось все с кадров их первого, такого оглушительного триумфа: сияющие, загорелые лица на палубе после съемок «Синсё-мару»; толпы журналистов в порту, ослепляющие вспышки камер; газетные заголовки на японском: «Сенсация от Танака и Танака! Затерянный клад эпохи Эдо!». Затем — кадр, снятый уже на берегу, в квартире Сато-сан: трогательное, душераздирающее интервью с морщинистой, но исполненной достоинства Сато-сан, умоляющей найти следы «Сёё-мару» и ее сына. Съемки плавно перетекали в рабочие будни, создавая образ идеальной, увлеченной и сплоченной команды: Кейджи и Ами склонились над разложенными на столе картами, их лица серьезны и сосредоточенны; близнецы листают пожелтевшие, истончившиеся от времени судовые журналы в городском архиве, выискивая зацепки, подготовка снаряжения.
