На поверхности воды, держась за верёвочную лестницу, люди буквально замерли, ошеломлённые. Их мир перевернулся в очередной раз. Идея оказаться не просто наблюдателями, не просто гостями в этом мире, а собеседниками, пришла мгновенно и овладела всеми. Они поняли: их тела, уже доказавшие свою феноменальную изменчивость, могут на большее. Это была не речь в человеческом понимании, а нечто большее — прямое, чистое общение, где тональность, вибрация, длительность звука значили куда больше любых слов.

Они с жадностью начали экспериментировать. Сначала это были неуклюжие, комичные попытки, больше похожие на кашель простуженного тюленя или хриплый свист старого паровоза. Но их связки, гортань, сами ткани тела отзывались на новый вызов с пугающей, почти пугающей пластичностью. Они учились чувствовать резонанс в собственной грудной клетке, менять форму рта, направлять звук, как дельфины — своим биологическим сонаром.

Постепенно, методом проб, ошибок и восторженных открытий, стал выстраиваться простейший, примитивный, но их словарь из щелчков, свистов и высокочастотных трелей: «там еда», «есть», «поплыли со мной», «устал», «давай играть», «опасно», «страшно».

Это был самый честный, самый прямой диалог в их жизни — без слов, без подтекста, без лжи, на языке чистой воды, звука и взаимного любопытства.

Когда «Умихару» наконец вошёл в знакомые, шумные воды порта Осаки и пришвартовался у своего причала, они сидели в кают-компании уже другими людьми. Не просто командой, сплочённой общей целью, а экипажем одного корабля, говорящим на двух языках — на старом, людском, полном условностей и недомолвок, и на новом, том, что был старше человечества, на языке моря, честном и прямом.

Рэн посмотрел на Кейджи, потом на Ами. Его обычно насмешливое, немного отстранённое лицо было непривычно серьёзным.

— Мы хотим вас поблагодарить, — начал он неожиданно прямо и тихо. Рин, стоявшая рядом, молча кивнула ему в такт, её глаза были тёплыми. — За то, что взяли нас тогда, полгода назад, в вашу... команду. Это было... — он поискал слово, — самое важное и великолепное время в нашей жизни. И мы готовы участвовать в будущих проектах «Танака и Танака», — он сделал небольшую, почти незаметную паузу, подчёркивая важность сказанного, — если вы нас ещё позовёте.

Близнецы после этих слов синхронно, с идеальной координацией, поклонились, высказывая и глубочайшую благодарность, и безоговорочное уважение.

Ами и Кейджи переглянулись. Ответ был очевиден и не требовал обсуждения. Они были больше чем партнёры, они были ядром.

— Да, — просто, но твёрдо сказал Кейджи. — Мы позовём. Я думаю, мы ещё не раз будем сотрудничать вместе. Особенно с теми, кто уже дышит с нами в унисон.

Близнецы ушли, оставив их вдвоём в внезапно опустевшей и непривычно тихой каюте. Теперь можно было строить планы нападения. На мир.

Кейджи медленно поворачивал в руках тот самый диск с логотипом, ловя на его поверхности блики заходящего в иллюминатор солнца.

— Мишень не одна. Их две. Учёные... или медиа. Первые дадут нам респектабельность, признание, доступ в закрытые клубы. Вторые — деньги, известность, влияние на умы. Идеально — получить и то, и другое. Стравить их друг с другом в борьбе за нас.

— С чего начнём? — спросила Ами, её голос звучал устало, но собранно.

— С тишины, — ответил Кейджи, его взгляд стал острым, охотничьим. — Сначала — тишина библиотек и музейных залов. Первый визит — в Морской музей в Токио. Давайте предложим им войти в историю. С нашего парадного входа.

Визит в Токио и сам музей был обставлен с почти параноидальной, шпионской точностью. Они сняли номера в неброской, но приличной гостинице, сменили свою морскую одежду на строгие, деловые костюмы, купленные в универмаге за бешеные деньги. Кейджи снова пришлось натянуть на себя маску Кейджи Танаки — успешного, немного замкнутого бизнесмена.

Они назначили встречу не с рядовым сотрудником, а через секретаря, с самим заместителем директора по исследованиям, старым, уважаемым профессором Танакой (однофамильцем, что вызвало лёгкую, нервную улыбку). Человеком с безупречной репутацией в академических кругах.

Встреча проходила в его строгом, просторном, залитом ровным светом кабинете, который пах старыми, пыльными книгами, кожей переплётов и слабым ароматом консервации дерева. Профессор, седовласый и подтянутый, смотрел на них с вежливым, но откровенно скептическим интересом из-за очков в тонкой оправе, ожидая увидеть очередных наивных авантюристов с мутными, снятыми на любительскую камеру кадрами какого-нибудь ржавого сухогруза.

И тогда Кейджи, не говоря ни слова, вставил тот самый диск в подключённый к большому монитору ноутбук.

Он не стал показывать яркий, агрессивный тизер. Он выбрал другую тактику. Он запустил короткий ролик. Без музыки, без спецэффектов. Только тихий, ровный гул их «аппарата» — искусно подобранный и записанный Ами звук — и наложенный поверх него её же голос, спокойный, глубокий, почти гипнотический, зачитывающий самые яркие фрагменты из исторического отчёта. Они наблюдали, как скепсис на лице профессора сначала сменился вежливым интересом, затем неподдельным изумлением, а потом и чистым, неподдельным, почти мальчишеским азартом учёного, стоящего на пороге великого, невозможного открытия.

Когда ролик закончился, повисла гробовая, давящая тишина. Профессор медленно снял очки и принялся тщательно протирать их платком, его руки слегка дрожали.

— Это... это невозможно, — прошептал он, наконец, не глядя на них. — Такая глубина... такая детализация, чистота кадра... Ваша технология... это же... прорыв. Абсолютный прорыв.

— Наша технология — наше ноу-хау и главный коммерческий секрет, — мягко, но с железной, не допускающей вопросов твёрдостью парировал Кейджи. — Мы предлагаем вам, профессор, и вашему музею эксклюзивное партнёрство. Полный доступ ко всем материалам, право возглавить научную публикацию, ваше имя в истории этого открытия наравне с нашим. Взамен мы просим вашего авторитета, ваших связей и помощи в организации официальной, абсолютно легальной экспедиции под эгидой музея. Мы хотим работать по правилам. Самым строгим правилам.

Они вышли из музея почти два часа спустя, с крепким, обещающим рукопожатием профессора и предварительной, но уже очень весомой договорённостью. Профессор, всё ещё под огромным впечатлением, должен был немедленно обсудить всё с директором и юристами музея.

Но Кейджи не стал ждать. Он знал, что скорость и натиск — их главные союзники в этой игре. Пока неповоротливая академическая бюрократическая машина будет скрипеть шестерёнками, они должны были создать ситуацию, в которой музей сам захочет всё ускорить.

— Теперь второй ход, — сказал он, уже находясь на шумной, залитой неоном улице Токио. — Пока они совещаются, мы запускаем медийную бомбу. Нам нужно создать такой ажиотаж, чтобы музей понял — промедление смерти подобно. Чтобы они боялись, что мы уйдём к другим.

В тот же вечер, вернувшись в гостиницу, они отправили зашифрованные письма с прикреплённым тем самым эффектным тизер-роликом на личные, тщательно выверенные ящики ключевых продюсеров документального кино на NHK и National Geographic.

Текст письма был лаконичным, деловым и бил точно в цель:

Тема: Эксклюзивное предложение: Неопознанный корабль эпохи Сэнгоку. Глубина 170+ м. Полные медийные права.

Уважаемые господа,

Наша компания, «Tanaka & Tanaka», располагает эксклюзивными материалами высочайшего качества, подтверждающими обнаружение на глубине свыше 170 метров затонувшего корабля, предварительно датированного периодом Сэнгоку/Эдо, с потенциально сохранившимся ценным грузом.

Наше предложение: эксклюзивные права на съёмку полнометражного документального фильма о поиске, идентификации и подъёме артефактов. Мы предоставляем локацию, уникальный доступ к месту крушения и все наши текущие наработки. Вы — финансирование официальной экспедиции с привлечением ведущих мировых археологов и всю медийную мощь вашего канала.