Их ритуал был не монологом, а диалогом с безмолвной стихией. Они слушали тишину храма, в которой, как им казалось, слышался отдаленный, глухой отголосок океанского гула, биения сердца мира. Они не искали защиты для себя лично. Они просили милости, снисхождения для того, кто повел их в эту бездну, кто принял на себя главный удар. Дай сил Танака-сенсею. Дай ему мудрости не гневить Тебя снова своим стремлением вперед. Отведи Твой карающий взор от него. Весь гнев, всю ярость прими на нас. Мы — твои верные слуги.

Они провели так больше часа, не шелохнувшись, как две каменные статуи. Когда они наконец поднялись, чтобы тихо, не оглядываясь, покинуть храм, их лица были спокойны, но не просветленны. На них лежала печать принятой, добровольно взваленной на себя судьбы. Они не сняли с себя груз пережитого ужаса, они надели его, как тяжелое, но необходимое одеяние служения. Они заключили с океаном не мирный договор равных, а договор вассалов с грозным, непредсказуемым сюзереном.

Вернувшись из храма, Рин и Рэн не пошли по своим домам, не потянулись к комфорту и теплу. Почти бессознательно, повинуясь зову, который теперь звучал в них громче любого другого, они пришли обратно в порт и молча, как тени, взошли на борт «Сирануи». Они пришли не как члены команды, готовящиеся к новому выходу, а как хранители святыни, стражи порога. Они молча проверили натяжение швартовых, убрали с палубы последние, забытые следы их рокового рейса — обрывок веревки, пустую пластиковую бутылку, зачехлили лебедку и другое оборудование. Их движения были лишены прежней, спортивной легкости, но обрели новую, ритуальную, отточенную веками точность. Корабль был больше не инструментом для открытий и заработка. Он стал ковчегом, побывавшим в царстве мертвых, прикоснувшимся к тайне, и теперь требовал очищения, умиротворения. Закончив, они уселись на корме, плечом к плечу, не говоря ни слова, обратив свои лица не к городу, а к темному, бескрайнему морю, и замерли в немом, сосредоточенном бдении.

В квартире Ами наконец погрузилась в тяжелый, забытьевый, лекарственный сон. Ее дыхание выровнялось, стало глубже, но пальцы все еще судорожно сжимали край одеяла, выдавая внутреннее напряжение, которое не могла снять даже морфийная дрема. Кейджи сидел у ее кровати на жестком стуле, слушая этот прерывистый шепот легких и нарастающий гул пробуждающегося города за окном.

Он смотрел на спящее, осунувшееся лицо Ами, на глубокие тени под глазами и следы боли, застывшие в уголках губ, и окончательно понимал. Их «открытие» не было победой. «Кладбище кораблей» не было научной сенсацией, которая принесет им славу и деньги. Это был Порог. Дверь, которую они в своем ослеплении и дерзости неосторожно распахнули, и из которой на них пахнуло ледяным, соленым дыханием иной, древней и безразличной к ним реальности, где их человеческие законы, логика и амбиции были не просто бессильны, а смехотворны.

Тогда мы не понимали, что нашли не могилу, а колыбель. Мы видели смерть судов, их последний причал, место последнего упокоения. Мы оплакивали гибель старого, не видя семян, что уже проросли в их темных, затопленных трюмах, новой жизни, что началась с их гибели. «Клык» был не палачом, бездумно уничтожающим всё живое. Он был жерновом, гигантским, неумолимым жерновом эволюции, перемалывающим старый, отживший мир, чтобы дать пищу, строительный материал миру новому. Мы, дрожа от ужаса, стояли у врат этого нового мира и принимали его суровый, безэмоциональный лик за лик смерти. Так слепой, новорожденный котенок принимает нежную ласку гигантской материнской руки за атаку хищника. Наш страх был необходим. Он был тем горьким, но целительным лекарством, что начало медленно, но верно убивать в нас последнюю, самую опасную иллюзию — иллюзию человеческого превосходства над стихией.

Близнецы чувствовали это на уровне инстинкта, через свою мистическую, необъяснимую связь с потусторонним. Ами — через слом, разрушение собственной, выстроенной годами рациональной картины мира. А он… он чувствовал это каждой фиброй, каждой клеткой своего измененного, мутировавшего тела, которое все меньше помнило свою первоначальную, сухопутную форму. Океан больше не был средой, стихией, которую можно покорить или изучить. Он был Сущим. Живым, дышащим, мыслящим в своих непостижимых категориях. И они, со своей детской дерзостью, привлекли к себе Его внимание. И это внимание было испепеляющим.

Ами пыталась измерить бездну аршином логики, скальпелем анализа. Близнецы — умилостивить ее, как древнее, капризное божество, принося молитвы и поклоны. И лишь мое тело, уже начавшее забывать форму, данную мне на суше, уже начавшее дышать водой, знало простую и страшную правду. Мы не просили милости. Мы заявляли о своих правах. Правах ребенка, впервые вошедшего в дом могущественного Отца и с порога требующего свою долю наследства. Наша дерзость была столь же естественна, сколь и слепа. «Клык» был нашим первым, суровым уроком смирения. Первым, едва уловимым намеком на истинные, немыслимые масштабы того наследства, что ждало нас в пучинах.

Он посмотрел в темное, отражающее комнату окно, за которым мерцали тусклые огни порта и маяка. Где-то там, в этой ночи, стояла «Сирануи», а на ее холодной палубе сидели двое его первых, верных последователей, молящихся духам моря о его спасении. Здесь, в душной комнате, лежала женщина, чья вера в разум и науку была разрушена до основания. А он сидел между ними, прошедший через ад глубины и вынесший оттуда не славу и не добычу, а страшное, давящее знание о том, что все только начинается.

Спящая, сломленная Ами, бодрствующие, преданные близнецы и я, застывший между двумя этими мирами, между прошлым и будущим — это был точный, кристально ясный прообраз того, чем нам предстояло стать. Ядром новой цивилизации. Я еще не был лидером, вождем, пророком. Я был точкой сборки, живым кристаллом, вокруг которого в муках и страхе начинала кристаллизоваться новая форма жизни. Их вера, их страх, их слом — все это было сырьем, горной породой, в которой таился бриллиант невиданной чистоты и силы. Я не знал тогда, не мог даже предположить, что огранка этого алмаза потребует таких нечеловеческих жертв и такой бесконечной боли.

Тихо, стараясь не издать ни звука, он встал, чтобы не разбудить Ами, и подошел к самому окну, упершись лбом в холодное стекло. За ним лежал спящий город — последний оплот старого мира, а дальше, за молом, начиналась та самая бездна, из которой они только что вернулись. Они вернулись из самого опасного плавания в своей жизни, но пути назад не было. Они стояли на самом краю, на пороге новой реальности, и следующий шаг, который ему предстояло сделать, должен был увести их всех в неизвестность, от которой стыла кровь и захватывало дух. Глава их старой жизни закрывалась, но не история. Она только начиналась. И начиналась она с этой гнетущей тишины, с этого пронизывающего страха и с тяжелого, невыносимого груза ответственности на плечах человека по имени Кейджи Танака, который когда-то, в другой жизни, был Алексеем Петровым.

И я сделал этот шаг. Не как герой, возглашающий победу, а как осужденный, идущий на эшафот, за которым вместо небытия открывалась вечность. Мы все тогда, каждый по-своему, сделали свой шаг. Ами — шаг в отречение от старого разума. Близнецы — шаг в объятия нового, сурового бога. А я… я просто перестал сопротивляться тому мощному, неумолимому течению, что с самого начала несло нас всех к «Клыку», а потом и дальше, в самые сердцевины океана. Это и есть истинное рождение Глубинных: не триумфальное шествие, не громкая декларация, а тихое, неотвратимое, как прилив, погружение. Без гарантий, без карт, с одним лишь страхом и смутной надеждой в сердце.

Утренний свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, был безжалостным. Он не нес с собой утешения, а лишь подсвечивал следы вчерашнего разгрома: смятое одеяло на кресле, пустые стаканы, разбросанную аптечку. И главное — лица.