Рин, услышав это, медленно подняла на него заплаканные глаза и молча кивнула. В её взгляде была не надежда, а отчаянная необходимость. Это был не вопрос веры. Это был вопрос выживания души.

Кейджи хотел возразить. Хотел сказать, что шторм — это просто шторм, что залив Кии известен своей непредсказуемостью. Но слова застряли в горле. Он посмотрел на бледное лицо Ами, на кровь на бинтах. И на себя — на свои трясущиеся руки. Рациональные доводы рассыпались в прах перед лицом простого, животного вопроса: а что, если они правы?

Он молча опустил голову. Его молчание было знаком согласия. Не веры, а капитуляции перед необъяснимым.

Они вышли на палубу. Воздух был холодным и кристально чистым, будто вымытым штормом. Небо было усыпано звёздами, и их свет был таким ярким, что отбрасывал слабые тени. Море лежало тёмное, бархатное, абсолютно спокойное. Эта умиротворённость была зловещей.

Рин принесла небольшую металлическую плошку для пепла. Рэн, с почтительным, ритуальным трепетом, зажёг одну палочку. Тонкая струйка дыма, пахнущего сандалом и чем-то неуловимо морским, поднялась в неподвижный воздух и поплыла над водой, словно послание.

Близнецы встали у борта, плечом к плечу. Они не смотрели друг на друга. Их взгляды были устремлены на воду, в ту сторону, где, как они знали, лежал Камень.

— Ками-сама… — начала Рин, и её голос, тихий и чистый, был полон безмерного смирения. — Духи моря… Простите нас, глупых и самонадеянных. Мы вошли в ваш дом без спроса. Мы потревожили покой тех, кто нашёл у вас вечный приют.

Рэн подхватил, его слова текли в унисон с словами сестры, как когда-то текли их мысли:

— Мы не хотели осквернить ваше святилище. Мы не искали богатства. Мы искали… ответ для живой души. Мы благодарим вас за милость. За то, что оставили нам наши жизни. — Он поклонился, низко, почти до пояса. Рин последовала его примеру.

— Мы просим не за себя, — продолжила Рин, выпрямившись. В её глазах стояли слёзы, но голос окреп. — Мы просим за неё. — Она кивнула в сторону каюты, где лежала Ами. — И мы умоляем о последней милости. Позвольте нам вернуться. Всего один раз. Не для осквернения. А чтобы исполнить долг. Чтобы рассказать живым, где покоятся их близкие. Чтобы замкнуть круг. Дайте нам знак. Дайте нам силу завершить начатое.

Они замолчали. Тихо горящая палочка оставляла в воздухе зыбкий след. Их молитва была не требованием, а униженной, искренней просьбой. Они не приносили даров — они приносили своё раскаяние.

Кейджи стоял поодаль, в тени рубки. Он не молился. Он наблюдал. И видел, как после их слов по гладкой, как зеркало, воде прошла едва заметная рябь. Словно что-то большое и невидимое глубоко вздохнуло. Никакого знамения не было. Не было ни всплеска, ни света. Была только эта звенящая тишина и тонкая струйка дыма, уплывающая в ночь.

Но в этой тишине что-то изменилось. Давящий страх отступил, сменившись странным, щемящим смирением. Они сделали всё, что могли. Теперь всё зависело от милости залива. Ритуал был завершён. Оставалось ждать ответа.

Тишина после ритуала была слишком зыбкой, слишком неестественной. Заведя мотор на малых оборотах, Кейджи повёл «Сирануи» прочь от этого места, не оглядываясь. Ами лежала в каюте, её дыхание стало чуть ровнее, но сознание не возвращалось. Рин и Рэн сидели рядом с ней в полном молчании, их лица были застывшими масками, но в глазах уже не было животной паники — лишь глубокая, келейная усталость.

Раны были у всех. Видимая — на голове у Ами. И невидимые — в душах остальных. Кейджи чувствовал их на себе, как липкую морскую соль. Он вёл яхту, глядя в тёмную воду, рассекаемую форштевенем, и думал о том, как легко рассыпается в прах всё здание человеческой уверенности.

_И сейчас, спустя эпохи, я, Архант, смотрю на эту сцену из глубины веков как на ключевой урок. Тогда, в ту ночь, они не понимали, что стали свидетелями не просто шторма. Они наблюдали воскрешение самого древнего, самого базового паттерна человеческого сознания — паттерна сверхъестественного страха.

_Разум Алексея Петрова, учёного, видел в шторме атмосферный фронт, перепад давления, кинетическую энергию волн. Но в тот миг, когда холодная вода захлестнула палубу, а тело любимой женщины ударилось о сталь, этот разум был мгновенно отброшен, как ненужный хлам. На его место пришло нечто более древнее, укоренённое в лимбической системе, в генетической памяти вида, который миллионы лет боялся грома и тёмной воды.

_Наука — это тонкий лак, нанесённый на дикое, суеверное сердце человечества. И достаточно одного сильного удара, одного столкновения с непознаваемой, безразличной мощью, чтобы этот лак треснул и обнажил праведный, животный ужас первобытного человека, видящего в грозе гнев богов, а в болезни — происки духов.

_Близнецы, со всей их синхронностью и обострённым восприятием, были просто более чуткими проводниками этого древнего страха. Их молитва была не ребячеством. Это был инстинктивный, единственно возможный для их психики способ коммуникации с миром, который внезапно снова стал враждебным и одушевлённым. Они не просили духов о пощаде. Они пытались договориться с самой Стихией, вернуть ей черты знакомого, пусть и грозного, божества, потому что договориться с безликим физическим процессом — невозможно. С безликим процессом можно только столкнуться и погибнуть.

Их ритуал у борта был актом величайшего смирения и одновременно — попыткой вернуть миру смысл. Бессмысленная случайность — гибель от слепого набора молекул воды и воздуха — невыносима для человеческого сознания. Гораздо легче принять кару, чем хаос.

Ночь на «Сирануи» была не временем для сна, а продолжением кошмара, лишь сменившего форму. Адский грохот шторма сменился гнетущей, звенящей тишиной, которая давила на уши сильнее, чем любой рёв волн. Воздух в каюте был спёртым, густо замешанным на запахах йода, лекарств и страха.

Ами металась в лихорадочном бреду на узком диване. Её тело пылало жаром, а сознание уносилось в тёмные воды, которые только что едва не поглотили их. Она бормотала обрывки фраз, в которых причудливо переплетались технические термины съёмок, имена давно погибших моряков и бессвязные мольбы.

— Крупный план… свет не тот… — вырывалось у неё, и пальцы судорожно сжимали край одеяла. — Отец… не надо… простите нас… они смотрят… все они смотрят…

Рин сидела на полу у изголовья, положив ладонь на её лоб. Под её пальцами пульсировал огонь. Каждое безумное слово Ами было иглой, вонзающейся в её собственную истерзанную психику. Она видела в этом бреду не случайность, а страшное подтверждение: потревоженные духи с того света говорили устами Ами, выкрикивая свои обвинения.

— Всё хорошо, — шептала Рин, больше успокаивая себя, чем её. — Они услышали. Они больше не гневаются. Спи.

Рэн, прислонившись к переборке, смотрел в запотевший иллюминатор, в чёрную, непроглядную тьму за стеклом. Его лицо в отражении было измождённой маской. Он не видел ни звёзд, ни воды — только бездну, которая молчаливо наблюдала за ними, выжидая. Ритуал был совершён, но ответа не последовало. Эта тишина была страшнее любого грома. Была ли это милость или просто отсрочка приговора?

Кейджи механически обходил яхту, проверяя крепления, вытирая лужи солёной воды. Его руки совершали привычные действия, но разум был парализован. Он слышал бред Ами, видел осунувшиеся лица близнецов, и все его научные знания, всё его рациональное мировоззрение рассыпалось в прах. Он не мог объяснить шторм, налетевший с такой яростью именно в тот момент. Не мог объяснить точный удар, сваливший Ами. Цепь случайностей была слишком идеальной, чтобы быть просто случайностью.

Он остановился у штурвала, глядя на тёмный экран радара. Они были в ловушке. Не в бухте — бухта была безопасна. Они были в ловушке собственного страха и неразрешимой дилеммы. Вернуться к «Клыку» значило снова бросить вызов чему-то, что явно предупредило их уйти. Не вернуться — означало предать доверие старушки Сато и обесценить всё их путешествие, весь риск, всю боль.