— АМИ! — это был не крик, а стон, вырвавшийся у Кейджи. Он рванулся к ней, но очередной шквал швырнул яхту, и он едва удержался у штурвала. Бросить управление — значит смерть для всех. Он был прикован к своему посту. — Рин! Рэн! К ней!

Его голос сорвался на отчаянный вопль. Битва со стихией мгновенно отошла на второй план. Теперь он сражался за неё. И проигрывал.

Крик Кейджи пронзил рёв шторма, как раскалённая игла. На секунду Рин и Рэн застыли, увидев распластанное на мокрой палубе тело Ами и тёмное пятно, расползающееся у её виска. Затем их тела рванулись вперёдо с единым порывом.

— Держи штурвал! — прохрипел Рэн в сторону Кейджи, хотя тот и так вцепился в него, как в последнее спасение.

Хаос был абсолютным. «Сирануи» бросало с волны на волну. Он кренился, взлетал на гребень и с грохотом обрушивался вниз, в водяные пропасти. В каюте всё, что не было прикреплено намертво, летало по воздуху: кружки, карты, спасательные жилеты. Стекло иллюминатора трещало под напором воды.

Рин бросилась на колени рядом с Ами, стараясь заслонить её своим телом от летящих предметов. Она прижала ладонь к ране на виске, пытаясь остановить кровь. Рука тут же стала скользкой и тёплой.

— Дай что-нибудь! Тряпку! — крикнула она брату, её голос был высоким от ужаса.

Рэн, цепляясь за поручни, рванул к аптечке, закреплённой на переборке. Яхта снова накренилась, и он ударился плечом о косяк, но удержался, вырвав упаковку стерильных бинтов. В глазах у него стояла паника, но движения оставались чёткими — срабатывала мускульная память, дрель по безопасности.

Они вдвоём попытались зафиксировать тело Ами, подсунув под неё скомканный спасательный жилет, чтобы её не швыряло по каюте, как мешок с костями. Каждый новый крен яхты отбрасывал их в сторону, они сползали по мокрому полу, но снова возвращались, создавая своим телами живой барьер между Ами и хаосом.

И тут Рин подняла глаза. Сквозь залитый водой иллюминатор она увидела не просто бушующее море. В свинцовых волнах, в завывании ветра ей почудились искажённые лица, тени с того света. Тени, которые они потревожили.

— Это они… — прошептала она, и её шёпот был слышен даже сквозь грохот. — Это они гневаются. Мы потревожили их покой!

Рэн, прижимавший бинт к голове Ами, посмотрел на сестру. В его глазах читалось то же дикое, животное суеверие. Рациональность, наука — всё это было смыто штормом, как с палубы смывало незакреплённые вещи. Остался только древний, первобытный ужас.

— Простите! — вдруг закричала Рин, обращаясь не к брату, а в потолок каюты, к невидимым силам за бортом. — Мы не хотели! Мы уйдём! Мы больше не придём! Просто отпустите нас! Не бросайте нас на клык! Не отдавайте нас им!

Её голос сорвался на истеричную мольбу. Рэн, не отпуская Ами, подхватил, его слова сливались с воем ветра в единую молитву отчаяния:

— Мы поняли! Мы больше не будем! Ками-сама, услышь! Мы уйдём! Пощади нас!

Они умоляли океан, умоляли духов погибших моряков, умоляли каменный клык, видя в шторме не слепую игру стихий, а целенаправленную кару за своё вторжение. Они были как дети, застигнутые грозой в проклятом месте, и их единственной защитой была жалкая, искренняя мольба о прощении.

А в рубке Кейджи, слыша их крики, впивался пальцами в штурвал до боли, пытаясь удержать хрупкий «Сирануи» на плаву. Он боролся с волнами, но понимал, что настоящая битва происходит там, за его спиной — битва за рассудок, в которой он бессилен помочь.

Это произошло так же внезапно, как и началось. Один последний, яростный шквал, от которого «Сирануи» накренился так, что казалось, вот-вот перевернётся. Рёв ветра достиг апогея, сливаясь в один оглушительный вопль. И затем — тишина.

Не постепенное затихание, а именно резкое, оглушающее молчание, обрушившееся на них, как колпак. Ветер не стих — он исчез. Словно гигантская рука, швырявшая яхту, просто отпустила её.

«Сирануи» выровнялся на внезапно ставшей почти гладкой воде, лишь лениво и горько покачиваясь на остаточной зыби. Грохот волн сменился тихим, жалобным плеском. Дождь из ледяных стрел превратился в мелкую, почти ласковую морось, а затем и вовсе прекратился.

Тишина была звенящей, неестественной, давящей сильнее, чем грохот шторма. В ушах ещё стоял вой, и на его фоне эта тишина казалась обманом, затишьем перед новой, ещё большей бурей.

Кейджи несколько секунд не двигался, его тело всё ещё было напряжено до предела, пальцы вцепились в штурвал. Он смотрел перед собой, не веря своим глазам. Всего минуту назад мир был хаосом. Теперь он был… пустым. Свинцовые тучи медленно, нехотя начинали расходиться, пропуская первые бледные лучи заходящего солнца.

— Ами… — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, нарушая завороженность.

Это слово стало пинком. Он рванулся из рубки, его ноги подкашивались, тело ломило от напряжения.

В каюте его встретила картина, от которой сжалось сердце. Рин и Рэн сидели на мокром полу, прислонившись к переборке. Между ними, на импровизированной подушке из спасательного жилета, лежала Ами. Её лицо было мертвенно-бледным, глаза закрыты. На виске, под тугой, уже промокшей повязкой, проступало алое пятно. Рин прижимала к ране новый, чистый бинт, её руки дрожали. Рэн обнимал сестру за плечи, его лицо было пустым, глаза смотрели в никуда.

— Как она? — Кейджи рухнул на колени рядом с ними, его пальцы потянулись к шее Ами, ища пульс.

— Дышит, — тихо, без интонации, ответил Рэн. — Но не приходит в себя. Удар… сильный.

Пульс был — слабый, нитевидный, но был. Кейджи закрыл глаза на секунду, сдерживая накатившую тошноту от облегчения, смешанного с новым витком страха. Он осторожно отогнал края повязки. Рана была неглубокая, но длинная, рваная. Вероятно, сотрясение. Тяжёлое.

Они молча, с трясущимися руками, оказали ей первую помощь как могли: сменили повязку, укрыли тёплым одеялом, подложили под голову всё тот же жилет. Действовали молча, обмениваясь лишь краткими, необходимыми фразами. Шок от пережитого сковал их, как лёд.

Когда всё, что можно было сделать, было сделано, они замерли в ожидании. Ами дышала ровно, но глубоко без сознания. Рин тихо плакала, уткнувшись лицом в колени. Рэн смотрел в одну точку.

Кейджи поднялся и выглянул на палубу. «Сирануи» медленно дрейфовал по абсолютно спокойному морю. Небо очищалось, и в разрывах туч уже горели первые вечерние звёзды. Эта внезапная, неземная идиллия после адского хаоса была пугающей. Она не приносила успокоения. Она была похожа на снисхождение. На милость.

Он посмотрел на бледное лицо Ами, на сгорбленные спины близнецов. Они выжили. Но что-то внутри них было сломано. Шторм закончился. Но его последствия только начинались. И самое страшное было не в ране на виске у Ами, а в ране, которую шторм оставил в их душах. В той безмолвной, жуткой уверенности, что это не было случайностью. Это был ответ. И они его поняли.

Тишина, наступившая после шторма, была тяжелее любого гула. Она висела в каюте густым, неподвижным пологом, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ами и тихими всхлипываниями Рин. Прошёл maybe час, а может, вечность. Сумрак сгущался, и в кают-компании становилось темно. Никто не двигался, чтобы включить свет.

Первым нарушил оцепенение Рэн. Он медленно поднялся, его движения были скованными, будто каждое причиняло боль. Не говоря ни слова, он подошёл к своему рюкзаку и начал что-то искать внутри. Звук шуршания упаковки прозвучал оглушительно громко.

— Что ты делаешь? — хрипло спросил Кейджи, не поднимая головы.

Рэн не ответил. Он вынул небольшую деревянную коробочку, видавшую виды, с инкрустацией в виде волны. Это была не просто вещь — это была частица дома, оберег, который он, суровый и прагматичный, тайно возил с собой. Он открыл крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали несколько тонких палочек сэнко — японских благовоний.

— Мы должны, — наконец произнёс он, и его голос был безжизненным, но твёрдым. — Мы должны попросить прощения.