Он выключил камеру. Предупреждение было отправлено. Теперь это движение обретало не только цель, но и первые контуры структуры, внутренней этики.

Алексей подошел к иллюминатору и посмотрел на темный океан. Где-то там лежали не только сундуки с золотом. Лежали затонувшие корабли с ядерными реакторами, секретные лаборатории. Настоящие сокровища, доступ к которым требовал не алчности, а ответственности.

И он знал, что теперь ему предстоит самый сложный этап. Не просто быть учителем или провокатором. А стать лидером. Тем, кого они уже начали называть Архонтом. Лидером, который должен был повести эту новую, дикую, жадную и полную жизни силу к настоящей цели — не к обогащению, а к рождению новой цивилизации.

Он повернулся от окна. На столе лежали карты. Но уже не карты сокровищ. А карты течений, подводных хребтов и глубин. Карты будущего дома.

Первый этап был завершен. Люди проснулись. Теперь нужно было дать им не просто золото, а землю обетованную. Вернее — воду.

Тишина на мостике «Утренней Зари» была обманчивой. Она не была пустой — она стала густой, насыщенной до предела, словно воздух перед ударом молнии. Алексей уже не слышал привычного гула серверов или шепота волн. Он погрузился в иной океан, цифровой, в котором бушевало отчаяние всей планеты, пока он бороздил ее безлюдные водные просторы.

Его сознание, обостренное даром, давно перестало быть инструментом для взлома прокси-серверов. Теперь оно превратилось в гигантский, невидимый радар, сканирующий эфир. Он научился обходить не только файерволы, но и огненные стены государственной пропаганды, цензуры и равнодушия. Он искал не сигналы, а крики души.

И то, что он увидел, заставило его забыть о дыхании.

Это не были новости. Это были сырые, неотфильтрованные, часто трясущиеся кадры, снятые на смартфоны ценой невероятного риска и выложенные в темные уголки сети, где их видели лишь единицы, обреченные на такую же участь.

Кадр первый, Китай.

Трясущееся видео, снятое из-за груды щебня. Низкое свинцовое небо. Длинные, уходящие за горизонт ряды грядок, над которыми склонились сотни фигур в одинаковых серых робах. Их движения были механическими, лишенными всякой энергии. А рядом, на возвышении, стояли высокие, мощные фигуры в черной униформе, с дубинками наизготовку. Не китайцы. Лица стражей были чужими, африканскими. Их предки были рабами. Теперь они стали надзирателями. Камера крупно ловит лицо одной из работниц — молодой женщины, в глазах которой не было ничего, кроме животной усталости и пустоты. Она не видела камеру. Она уже давно ничего не видела.

Кадр второй, Индия.

Подпольный стрим из заброшенного завода. Десятки людей, включая детей, ползают в полумраке среди гигантских станков, разбирая что-то руками. Воздух затянут ядовитой пылью. Голос за кадром, молодой, срывающийся на шепот: «...платят паек на день. За опоздание — бьют. За протест — исчезают. Они называют это «трудовой реабилитацией»...»

Кадр третий, Россия.

Закрытый форум беженцев с говорящим названием «Восточный Вал». Не видео, а текст, от которого стыла кровь.

«Весной нас, как скот, погнали на посевную. Работали по 16 часов. Обещали долю в урожае. Теперь говорят — «трудодни». На «трудодень» — миска баланды и кусок хлеба. А урожай, говорят, рекордный. Везут эшелонами на Запад. А мы здесь...»

«Хозяин комбината сказал прямо: «Не нравится — уходи. За воротами очередь из десяти голодных ртов». Дети просят есть. Какие уж тут права...»

«Видели, как новые русские живут? За высокими заборами. У них все есть. А мы за их богатство платим своими жизнями. Мы не люди. Мы — расходный материал.»

Алексей отключил проекции. Ему физически стало плохо. Он подошел к иллюминатору, схватившись за холодный металл рамы, и его вырвало. Не пищей, а сгустком бессильной ярости и боли. Его тошнило от ужаса, который он увидел.

Он боролся с корпорациями, со своей славой. Он думал, что понимает, что такое несправедливость. Но это... Это был ад. Систематический, отлаженный, промышленный ад. Не просто неравенство. Рабство. Возрожденное, технологичное, еще более бесчеловечное, потому что прикрытое лозунгами о «выживании человечества» и «общей цели».

«Зонеры» и «сухие»? Это были игры привилегированных по сравнению с тем, что творилось здесь. Его «золотая лихорадка» в Австралии была развлечением для среднего класса на фоне этого геноцида отчаянием.

Он смотрел на безмятежную гладь океана, и ему казалось, что с континентов доносится невидимый, но оглушительный стон. Стон миллионов, которых лишили не только прошлого и настоящего, но и будущего. Которые работали за еду, чтобы обогатить тех, кто смотрел на них как на скот.

Его личная война, его амбиции создать цивилизацию «Глубинных» вдруг показались ему мелкими, эгоистичными. Он сидел на своем совершенном корабле, в абсолютной свободе, в то время как там, на суше, люди умирали за миску похлебки.

Тишина на мостике больше не была благословенной. Она стала соучастницей этого молчаливого ужаса. Он не мог больше оставаться просто наблюдателем. Он дышал океаном, а они задыхались в грязи рабства. И между этими двумя реальностями лежала пропасть, которую он был обязан уничтожить.

Он повернулся от иллюминатора. Его лицо было бледным, но глаза горели холодным, абсолютным огнем. Сомнений не осталось. Его миссия только что обрела новый, страшный и окончательный смысл.

Он должен был дать им выход. Не просто знания. Не просто золото. Он должен был дать им дверь. И выбить эту дверь ему предстояло прямо в стене мироустройства, обрекавшего миллионы на медленную смерть.

Тошнота отступала, сменяясь леденящим, кристально ясным холодом. Ярость, которую Алексей ощущал еще минуту назад, не испарилась — она сконденсировалась, превратилась в топливо для разума. Он был больше не просто свидетелем, потрясенным чужой болью. Он был стратегом, перед которым развернули карту величайшей гуманитарной катастрофы, и его долгом было найти решение.

Он отшатнулся от иллюминатора, от вида бескрайней, равнодушной свободы океана, которая теперь казалась ему жестоким упреком. Его пальцы сами собой потянулись к сенсорным панелям, но не для того, чтобы вызвать новые ужасающие образы. Он начал строить модели. Мысли текли с нечеловеческой скоростью, выстраивая логические цепочки, раскладывая проблему по полочкам, как некогда он раскладывал данные о морских течениях.

Первый постулат: Ресурсы суши конечны и поделены.

Он вызвал экономические сводки, карты распределения пахотных земель, графики добычи полезных ископаемых. Все это было жалким крохоборством на крошечном, исхлестанном штормами и исчерченном границами клочке скалы под названием «суша». Вся история человечества — это война за эти крохи. Сейчас эта война была проиграна заранее. Сильные мира сего — те самые «новые русские» за заборами, корпорации вроде «Мицубиси», новые колониальные администрации — поделили все. Угнетенным не осталось места за этим столом. Их уделом был голодный паек в обмен на каторжный труд. Система была замкнутой и беспощадной.

Второй постулат: Любая попытка борьбы на суше обречена.

Восстание? Его подавят дроны и наемники с современным оружием. Бегство? Куда? Все пригодные для жизни территории контролируются. Политическое решение? Голоса этих людей никто не услышит. Они были не гражданами, а живым ресурсом, расходным материалом. Они находились в капкане, стенки которого сжимались с каждым днем.

И тогда, словно луч света в кромешной тьме, его сознание совершило прыжок. Оно перестало искать решение внутри системы угнетения и обратилось вовне.

Его взгляд упал на главный экран мостика, где во всей своей синей, безграничной красе сияла карта Земли. Не политическая карта с разноцветными пятнами государств. Физическая карта. Карта планеты-океана.

Я смотрел не на тупик. Я смотрел на выход. Веками человечество ползало по панцирю черепахи, сражаясь за каждую трещинку. А я предлагал им просто соскользнуть с этого панциря в океан, что лежал под ним. Океан, который был не бездной, а пространством. Единственным пространством, не захваченным тиранами.