Первые несколько часов — ничего. Абсолютная тишина. Такая, что начали закрадываться мысли о провале. Может, его послание заблокировали? Может, оно утонуло в информационном шуме? Может, отчаяние тех людей настолько велико, что они уже не способны воспринять надежду?

И тогда пришел первый сигнал. Слабый, как биение сердца под толщей льда.

Скандальный чат «Восточный Вал» (Россия, Приморский край).

Сообщение от пользователя «Тихий»:

«Ребята... а вы видели? Тот ролик... про океан. Он пришел прямо в мессенджер. Как он это сделал?»

Ответ, спустя десять минут, от «Отчаянный»:

«Видел. Бред. Сказки для дураков.»

Еще через полчаса — новый ответ, от «Сестра»:

«А что, если не бред? Что нам терять? Умирать здесь от голода и холода или... попробовать. Мои дети уже месяц на одной картошке.»

Дискуссия не стала массовой, но она вилась как тонкая, упрямая нить. Не восторг, не энтузиазм. Тяжелое, выстраданное обсуждение последнего в жизни шанса.

Зашифрованный форум рабочих сектора 7-G (бывшая провинция Гуандун, Китай).

Сообщение на кантонском диалекте, полное сленга и осторожности:

«Слышал шепот от братьев с побережья. Говорят, «голубой призрак» говорит правду. Воду пробуют по ночам. Надсмотрщики спят, пьяные.»

Ответ:

*«Безумие. Акулы сожрут.»

«Акулы или голод? Выбирай. Я выбираю воду.»

Алексей не читал слова. Он видел паттерны. Всплески зашифрованного трафика в ночное время в прибрежных регионах. Увеличение запросов к картографическим сервисам с пометкой «побережье», «бухты», «течения». Это был не шум золотой лихорадки — лихорадочный, яркий, публичный. Это было глухое, подспудное брожение. Как закисание гигантской массы теста перед тем, как оно поднимется.

И вот — первые весточки действия. Не слова, а поступки.

Данные с геостационарного спутника мониторинга. Побережье Японского моря, район Находки.

Ночная съемка в тепловом спектре. В условленное время, глубокой ночью, от одного из заброшенных пирсов отделяется несколько крошечных, едва заметных тепловых точек. Не лодки. Люди. Небольшая группа, человек десять. Они входят в воду и... не возвращаются на берег. Их тепловые сигнатуры медленно удаляются от берега, а затем растворяются в холодной массе океана. Они не утонули. Они ушли.

Перехват короткой, незашифрованной радиопередачи с рыболовного траулера у берегов Вьетнама.

Грубый голос капитана, смешанный с помехами:

«...черт знает что творится. Ночью видели, как с берега, с той зоны, где лагерь рабочих, плыли люди. Без лодок, понимаешь? Как тюлени. Думали, галлюцинация от усталости...»

Это были не тысячи. Даже не сотни. Это были первые ручейки. Отчаянные, рискующие всем одиночки и маленькие группы, которые предпочли неизвестность океана гарантированному аду на суше. Они не были героями. Они были загнанными в угол зверями, нашедшими лазейку в клетке.

И самое главное — власти, «хозяева», надзиратели... ничего не замечали. Для них эти сообщения были слухами, суевериями, «бредом голодных рабов». Они были слишком уверены в своей власти, в непоколебимости построенной ими системы. Они видели бунт в открытом неповиновении, в забастовке. Они не понимали, что самая страшная форма бунта — это исход. Когда угнетенные не нападают на тюремщиков, а просто уходят, оставляя их одних в пустующих королевствах.

Алексей наблюдал за этими первыми, робкими ростками, пробивающимися сквозь асфальт отчаяния, и в его душе впервые за долгое время зародилось нечто, отдаленно напоминающее надежду. Он не обманывал их. Дверь была настоящей. И они нащупали ручку.

Потоп еще не начался. Но первые капли уже пробили камень. И он знал, что теперь этот процесс уже не остановить. Оставалось лишь ждать, когда ручейки сольются в реку, а река — в море.

Алексей сидел в темноте мостика, и сквозь бронированное стекло на него смотрели отражения мерцающих экранов — словно призраки тех, кто уже сделал свой выбор. Он больше не анализировал данные. Он впитывал их. Каждый исчезнувший тепловой след с радара, каждый обрывочный перехват радиопередачи, каждый шепот из чата отчаяния вливался в него, становясь частью его собственной сущности.

Он чувствовал их. Не как абстрактную массу, а как отдельные жизни. Вот тот «Тихий» из Приморья, который сейчас, наверное, сжимает в кармане единственную фотографию семьи, глядя на черную воду. Вот анонимный рабочий из Гуандуна, крадущийся к берегу под пьяные крики надзирателей. Их страх был его страхом. Их отчаянная, почти безумная надежда — его надеждой.

И в этот миг произошел окончательный, бесповоротный сдвиг. Тихий щелчок в самой основе его существа.

Он смотрел на карту мира, но видел уже не политические границы и не кладовые с золотом. Он видел раны. Кровавые язвы рабства и отчаяния на теле суши: лагеря в Приморье, плантации в Китае, рудники в Индии. И от этих ран, как кровь из перерезанных артерий, тянулись в океан тонкие, едва заметные нити — первые беглецы.

Воздух в лагере был густым и тягучим, пропахшим влажной землей, дешевым дымом и немытыми телами. Но сегодня к этой привычной гамме примешалось нечто новое — электрическое ощущение вибрации коллективной надежды, от которой сжималось сердце и подрагивали руки. Оно исходило от сотен людей, выстроившихся в змеящуюся очередь у заброшенного склада, где был организован пункт «обмена».

У каждого в руках была их главная ценность, квинтэссенция года каторжного труда — потрепанная, засаленная книжка «учета трудодней». В ней корявым почерком клерков была заключена целая жизнь: гектары вспаханной земли, тонны убранного картофеля, кубометры распиленного леса. Месяцы заточения, голода и унижений свелись к колонкам цифр. И сегодня эти цифры должны были обрести цену.

Ван стоял в середине очереди, сжимая в кармане книжку так, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел в спину впереди стоящего мужчины и пытался не думать. Не думать о том, как они с женой и дочерью копили эти «дни», отказывая себе в лишней миске похлебки, мечтая купить ребенку теплую куртку на зиму. Все эти мечты рухнули, сметенные одним-единственным видео, которое он тайком посмотрел ночью на дохлом аккумуляторе телефона. Океан. Свобода. Еда, которую не нужно вымаливать.

Над всей этой немой, напряженной массой людей витал один невысказанный вопрос: «Сколько?»

Ответ пришел быстро и грубо. Дверь склада отворилась, и из нее вышел не клерк, а охранник в казенной форме, с лицом, выражавшим скучающее презрение.

— Эй, ты! — он ткнул пальцем в первого в очереди. — Проходи, не задерживайся. Обменный курс — семьдесят рублей за трудодень. Следующие!

По толпе прошел гул. Семьдесят рублей. За день, проведенный с пяти утра до позднего вечера в грязи. За день, стоивший здоровья, а иногда и жизни. Месяц труда — две тысячи. Год — двадцать четыре тысячи. Смехотворная сумма. Цена билета в автобусе до Владивостока.

Ван видел, как люди выходят из склада. Они не выглядели счастливыми. На их лицах была странная, ошеломленная гримаса. Кто-то молча, с опущенной головой, пробирался прочь, сжимая в руке несколько купюр. Кто-то пытался что-то доказать охраннику на выходе, но тот лишь отмахивался, как от назойливой мухи.

Наконец пришла его очередь. Внутри пахло пылью и сыростью. За столом, на котором стоял счетчик купюр, сидел уставший мужчина в очках.

— Книжка, — бросил он, не глядя.

Ван протянул заветную тетрадку. Клерк пролистал ее, что-то пробормотал, набрал цифру на калькуляторе.

— Триста пятьдесят трудодней. Умножить на семьдесят. Итого… двадцать четыре тысячи пятьсот рублей. Вычет за услуги обмена — пять процентов. К получению — двадцать три тысячи двести семьдесят пять.

Он отсчитал пачку потертых банкнот и швырнул ее через стол вместе с билетом — узкой бумажной полоской до Находки.

— Следующий!

Ван застыл. Двадцать три тысячи. За год. За жизнь. За спину жены, согнувшейся на прополке. За кашель дочери, которая простудилась в промозглом бараке. Это была не оплата. Это был плевок в лицо. Последнее, итоговое унижение.