Он взял деньги и билет. Бумага была шершавой и холодной. Он вышел на улицу, и яркий солнечный свет ударил ему в глаза. Вокруг кипела та же жизнь: крики охранников, плач детей, гудение мотора единственного в лагере генератора. Но теперь он смотрел на это как бы со стороны. Эти деньги и этот билет были не наградой. Они были ключом. Ржавым, кривым, ворованным ключом от камеры.

Он не чувствовал радости. Только ком ярости и горькой обиды подкатывал к горлу. Их снова обобрали. Обменяли их кровь и пот на жалкие гроши, на призрачный шанс. Но другого шанса не было.

Он сжал билет в кулаке. Это был не билет к свободе. Это был билет отсюда. И он готов был заплатить за него любую цену, даже ту, что только что заплатил. Побег начинался не с радостного крика, а с тихого, яростного шепота: «Хватит».

И когда они, наконец, достигли моря, надежда сменилась новой неуверенностью. Они смотрели на свинцовые, холодные воды Находки и не знали, что их ждет. Их тела, измененные лучом, инстинктивно тянулись к солености, но разум цеплялся за старый ужас перед неизвестностью. Они селились в заброшенных портовых зданиях, рыбацких поселках, с трепетом и страхом глядя на новый, бескрайний дом, полный скрытых угроз.

Тем временем в кабинете владельца агрохолдинга «Приморский гигант» во Владивостоке царила иная атмосфера. Воздух здесь был стерильным, охлажденным кондиционером, с легким ароматом дорогой полировки и кожи. За массивным дубовым столом, который мог бы вместить за обед всю семью Вана, сидел Дмитрий Валерьевич. Его лицо, обычно выражавшее спокойную уверенность, сейчас было искажено гримасой гнева и неверия.

Перед ним, почти по стойке «смирно», стоял управляющий, Семен Ильич, с планшетом в дрожащих руках.

— Повтори, Семен, я, кажется, ослышался, — голос Дмитрия Валерьевича был тихим и опасным, как шипение змеи. — Сколько гектаров пшеницы осталось неубранными?

— Три тысячи двести, Дмитрий Валерьевич, — управляющий сглотнул. — И по овощам... картофель, морковь... почти треть урожая. Комбайны стоят. Рыбоконсервный цех простаивает второй день. Некому разделывать улов.

— КУДА ОНИ ДЕЛИСЬ? — хозяин внезапно взревел, ударив ладонью по столу. Хрустальная пепельница подпрыгнула. — Вчера еще их тут были тысячи! Очередь за пайками выстраивалась! Где они?

Семен Ильич нервно провел пальцем по экрану.

— Они... уезжают, Дмитрий Валерьевич. Массово. Скупают билеты до Находки, а оттуда — на эти проклятые острова. К этим... «школам глубин».

— Из-за какого-то бреда из интернета? Из-за сказок про русалок? — Дмитрий Валерьевич смотрел на управляющего, как на сумасшедшего.

— Это не просто бред. Они верят. И... — управляющий замялся, — у нас иссякла очередь на вакансии. Раньше за воротами каждый день толпились сотни желающих. Сегодня — ни души.

В этот момент по планшету управляющего пришло экстренное уведомление. Семен Ильич бросил на него взгляд и побледнел еще сильнее.

— Дмитрий Валерьевич... это не только наша проблема. Поступают сводки. С уцелевших территорий Китая люди уходят с плантаций к островам Желтого моря, прячутся в мангровых зарослях. С запада, индусы-беженцы рассредотачиваются по всей прибрежной кромке Индостана. Это... это всемирный исход.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера. Дмитрий Валерьевич медленно откинулся в кресле, его взгляд стал холодным и расчетливым. Масштаб явления стал ясен – это не локальный бунт, а всемирный пожар.

— Хорошо. Значит, рынок труда. Спрос и предложение. Поднимай зарплату. Вдвое. Объяви об улучшении условий. Размести вакансии.

Семен Ильич покачал головой, и в его глазах читался настоящий ужас.

— Дмитрий Валерьевич, я уже считал. Даже если удвоить зарплату и вложиться в хоть какую-то реконструкцию бараков... это съест всю прибыль холдинга за этот квартал. И, возможно, за следующий. Мы уйдем в минус.

— Какой минус? Какая прибыль? — Дмитрий Валерьевич язвительно усмехнулся. — Ты понимаешь, что если мы не уберем урожай, то не будет никакой прибыли? Будет труп сгнившей пшеницы и банкротство!

— Но акционеры... ваш личный доход... — попытался возразить управляющий.

— Акционеры сожрут меня живьем, если я допущу простои! — снова взорвался хозяин. — Искать выход! Завези рабочих из центра! Любыми путями!

— Из центра никто не поедет, Дмитрий Валерьевич. Там своя ситуация. Все, кто мог и хотел уехать — уже смотрят на океан.

Дмитрий Валерьевич тяжело дышал, уставившись в окно, за которым простирался город, который он считал своей вотчиной. Впервые он почувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Его богатство, его власть, вся эта пирамида была построена на одном — на бесконечном, покорном и дешевом человеческом ресурсе. И этот ресурс вдруг взял и начал утекать сквозь пальцы, как вода.

И система ответила. Удар пришелся на рассвет, когда надежда была наиболее уязвима.

В лагере еще спали, но многие уже не сомкнули глаз — ворочались на нарах, прислушиваясь к собственному сердцу, в котором бился новый, опасный ритм свободы. Эту ночную тишину разорвал рев двигателей. Не привычный гул генератора, а агрессивный рокот нескольких внедорожников, ворвавшихся на территорию лагеря, осветив грязные бараки слепящими фарами.

Ван вздрогнул, привстав на локте. Сердце ушло в пятки. Он знал, что это не к добру.

Из машин высыпали люди в форме, но не те, привычные охранники, а другие — с более жесткими лицами и автоматами наизготовку. Они действовали быстро, без лишних слов. Один из них, с мегафоном, взобрался на подножку броневика.

— Внимание! Объявление для всех проживающих!

Голос, искаженный электроникой, резал утренний воздух, как стекло.

— В связи с введением режима повышенной готовности и в целях обеспечения вашей же безопасности, с сего дня прекращается обмен так называемых «трудодней» на денежные средства! Все расчеты будут производиться исключительно продуктами питания по установленным нормам!

По толпе, начавшей собираться на плацу, прошел гул. Не возмущенный, а скорее похоронный. Это был звук последней двери, захлопнувшейся перед носом.

— Кроме того! — продолжал голос из мегафона, — Всем лицам без постоянной регистрации в регионе запрещается покидать места компактного проживания! Выезд в портовые города — закрыт! Нарушители будут задерживаться и привлекаться к ответственности по всей строгости закона!

Ван почувствовал, как земля уходит из-под ног. Они опоздали. Они с дочерью и женой проспали свой единственный шанс. Теперь они были в западне.

В тот же день по единственному работающему телеканалу, вещавшему в столовой, пошли «специальные репортажи». На экране показывали монтажные кадры: свирепые акулы, коварные подводные течения, водовороты. Диктор с каменным лицом вещал:

«...так называемые «школы глубин» являются смертельной ловушкой для доверчивых граждан. Лидер секты, известный как Архант, — международный террорист, заманивающий людей на верную гибель ради своих преступных целей. Не поддавайтесь на провокации! Ваша безопасность — наша главная забота».

Люди смотрели на экран молча. Они видели фальшь за километр. Они уже видели настоящее видео — тихий голос, говорящий правду, и бескрайнюю, спокойную синеву. Пропаганда ложилась на высохшую, выжженную почву. Она не убеждала, она лишь злила.

И тогда начались отчаянные попытки прорваться. Вечером того же дня случилось то, чего все боялись. Группа из двенадцати человек — молодые парни и две девушки — решилась на отчаянный шаг. Они знали, что по дорогам теперь патрули, и решили пробираться к морю напрямую, через тайгу и скалистые мысы. Они шли ночью, крадучись, как тени.

Но их выследили. Возможно, кто-то донес. Возможно, их выдал шорох или случайный луч фонарика.

Они были уже на берегу, когда их окружили. Не привычные охранники лагеря, а те самые, что приезжали утром, — с автоматами и овчарками.

— Стоять! Руки за голову!

Завязалась отчаянная, короткая драка. Кто-то из беглецов бросился на охранника, пытаясь вырвать оружие. Раздался резкий, сухой хлопок. Не громкий, как в кино, а короткий, как щелчок. И потом — тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием и прибоем.