Машина тронулась, и Кейджи почувствовал, как нечто оборвалось. Невидимая нить, что тянулась от порога Сато-сан обратно к морю, лопнула. Они выполнили свой долг. Исполнили ритуал. И теперь остались в подвешенном состоянии, в вакууме. Не было облегчения, не было катарсиса. Была лишь огромная, зияющая пустота.

Он посмотрел на Ами. Она сидела, уставившись в окно, но слез больше не было. Ее лицо выражало не боль, а глубочайшую, всепоглощающую усталость. Усталость не физическую, а душевную, как если бы она прожила не час, а десять лет в той комнате, вдыхая пыль веков и дым благовоний. Она выдержала взгляд Сато-сан, приняла ее благословение, и теперь в ее глазах читалась не сломленность, а какое-то новое, тяжелое знание. Знание цены.

Кейджи закрыл глаза, пытаясь найти в себе отзвук чего-то знакомого — злости на корпорации, страха разоблачения, амбиций найти «Марлин». Ничего. Все это оказалось начисто сожжено в горниле того разговора. «Океан-сама выбрал вас». Эти слова звенели в его черепе, как набат. Они лишали выбора. Они лишали будущего, которое можно было планировать. Они оставляли лишь один путь — путь принятия этой воли.

Такси выехало на набережную. За стеклом открылся вид на порт, на бескрайнюю свинцовую гладь воды. Всего несколько дней назад этот вид вызывал в нем трепет, предвкушение, тоску по глубине. Сейчас океан смотрел на него миллиардом безразличных глаз. Он был не целью, не стихией, не противником. Он был Судьбой. Молчаливой, неумолимой и ждущей.

Машина остановилась у знакомого подъезда. Кейджи механически расплатился, они вышли. Дверь такси захлопнулась с глухим стуком, окончательно отсекая их от мира обычных людей, озабоченных пробками и погодой.

Они поднялись в квартиру. Воздух в ней застоялся, пропах болью и бессонными ночами. Тишина здесь была иного качества — не священной, как у Сато-сан, а гнетущей, как в склепе. Они стояли посреди гостиной, два острова в море опустошения, не зная, что делать дальше. Все цели были достигнуты, все внешние задачи выполнены. И теперь они остались наедине с собой. С той бездной, что зияла внутри каждого из них.

Возвращение состоялось. Но они вернулись не домой. Они вернулись в пустоту, что осталась после бури. И эта пустота была страшнее любого шторма.

Пустота, установившаяся после возвращения от Сато-сан, была недолгой. Ее нарушил не звонок продюсера, а холодный голос обязанности. Найти погибшее судно — это не только моральный долг перед родными, но и строгий протокол перед Управлением безопасности на море и морским департаментом.

Поездка в правительственные учреждения стала новым видом пытки. Если визит к Сато-сан был погружением в тихую, личную вечность, то это было столкновение с бездушной, жужжащей машиной бюрократии. Они сидели на пластиковых стульях в коридорах с глянцевыми полами, заполняли бланки с множеством граф, снова и снова, разным чиновникам с одинаково усталыми лицами. Они передавали координаты, распечатанные со спутникового лога, несколько тщательно отобранных, самых «нейтральных» фотографий «Сёё-мару», не показывающих всего масштаба «Кладбища».

Кейджи чувствовал себя роботом, заученно повторяющим легенду: «глубоководный аппарат», «благоприятные погодные условия», «анализ течений». Каждое слово давалось с трудом, каждое — было гвоздем в крышку гроба их правды.

Их маршрут лежал далее в Национальный институт морской археологии. И здесь всё изменилось.

Если чиновников интересовали лишь координаты и справки о закрытии дела, то ученые — прочитав в отчете роковые слова «скопление объектов разной временной принадлежности» — встретили их с глазами, горящими неподдельным азартом. Седая, сухопарая женщина-профессор, специалист по периоду Эдо, чуть не вырвала у них из рук планшет.

— Нами-сан, вы понимаете, что это может означать? — восклицала она, увеличивая изображение с «Синсё-мару». — Это же капсула времени! Нетронутое наследие!

Ее коллега, молодой, энергичный геоморфолог, уже строил теории о течениях, которые могли создать такую аномалию, такую «ловушку» для судов.

Ажиотаж был искренним, заразительным и оттого — еще более жутким. Они видели не место гибели, не могилу, а «уникальный научный объект». Их восхищение было зеркальным отражением алчности телепродюсеров, только облаченным в академические одежды.

Они вернулись в квартиру опустошенными дешевой, суетливой значимостью, которую навесили на их трагедию. И именно в этот момент, когда горечь была особенно острой, раздался тот самый звонок.

Они молча стояли в центре комнаты, как два корабля, потерявших курс в штиле. Бессмысленно было садиться, говорить, делать чай. Любое действие казалось пародией на нормальность, жалкой попыткой вернуться в форму жизни, которая была безвозвратно сожжена дотла. Пустота, оставшаяся после визита к Сато-сан, была плотной, осязаемой субстанцией, заполнявшей пространство до краев.

Кейджи подошел к окну. Город за стеклом жил своей жизнью, но теперь он видел не дома и улицы, а тонкую, невидимую пленку, натянутую над бездной. Хрупкий мирок, не подозревающий, что под ним дышит нечто древнее и неумолимое. Он чувствовал себя сторожем, обреченным на вечную вахту у края пропасти.

Ами, не говоря ни слова, прошла в спальню и прилегла, повернувшись лицом к стене. Но он знал — она не спала. Она просто отступила на свою линию фронта в этой новой, непонятной войне.

Именно в этот момент оглушительной, звенящей тишины и раздался звонок.

Резкий, настойчивый, чужеродный. Он врезался в их уединение, как нож. Обычный звук мобильного телефона, который раньше был частью фонового шума жизни, теперь прозвучал как сирена воздушной тревоги. Это был звонок не из Осакского порта и не от судоремонтников. Он исходил оттуда, за стеклом, из того самого «нормального» мира, который они только что наблюдали со стороны.

Кейджи медленно, словно против воли, поднял трубку. Он не сказал «алло». Он просто поднес ее к уху, вслушиваясь в тишину эфира, ожидая удара.

— Господин Танака? — голос в трубке был молодым, гладким, отполированным до блеска, как галька на туристическом пляже. В нем звучала улыбка, не доходившая до глаз. — С вами говорит продюсер Моримото из телеканала NHK. Поздравляю вас с невероятным открытием!

Кейджи молчал. Слова «открытие», «поздравляю» резали слух своей фальшью. Это были слова из языка, на котором он больше не мог говорить.

— Кадры просто потрясающие! — продолжал голос, не смущаясь паузой. — «Кладбище кораблей»! Это же грандиозно! Весь Токио только об этом и будет говорит! Да что Токио! Весь мир! Мы хотим сделать эксклюзивное интервью. Большой прайм-тайм специальный репортаж. Мир должен увидеть героев, которые подарили ему такую сенсацию!

Кейджи смотрел в окно на серую воду залива. Он видел за ней не «сенсацию», а черный зуб «Клыка». Чувствовал не триумф, а леденящий холод бездны и тяжелый, пронизанный болью взгляд Ами.

«Герои». «Подарили». «Сенсация».

— Когда вам будет удобно обсудить детали? — настойчиво спросил продюсер, и в его голосе уже зазвучали нотки нетерпения, легкого раздражения от столь странной, невежливой реакции на столь блестящее предложение.

Кейджи медленно выдохнул. Он не видел больше города, порта, своей комнаты. Перед его глазами стояло лишь безразличное, вечное лицо океана.

Он понял, что буря не закончилась. Она только начиналась. Но это будет другая буря. Не шторм, ломающий корабли, а медийный ураган, готовый разорвать их души на куски, упаковать и продать в качестве развлечения для скучающей публики.

И первый порыв этого урагана уже звонил ему в трубку, вежливым и настойчивым голосом из другого, чужого мира.

Воздух в студии был ледяным и безжизненным, вымороженным до стерильности мощными системами кондиционирования. Он не пах ничем, и эта абсолютная пустота была страннее любого запаха. Вместо стен — бархатная, поглощающая звук чернота, уходящая в бесконечность. Они сидели в центре этого искусственного космоса, на слишком мягком диване, под ослепительным, ровным светом, который не отбрасывал теней. Он был повсюду, выбеливая лица, стирая морщины и следы усталости, превращая их в идеальные, но бездушные изображения.