Такси свернуло в тихий, немноголюдный переулок. Высокие серые стены домов, узкие тротуары, редкие деревья. Здесь было тихо, почти безлюдно. Мир словно замер в ожидании. Машина плавно остановилась у ничем не примечательного подъезда.

— Приехали, — буркнул водитель, заглушая двигатель.

Наступившая тишина оказалась оглушительной.

Кейджи посмотрел на Ами. Она медленно, словно сквозь силу, повернула к нему голову. В ее глазах он прочел то же самое: страх, ответственность и ту самую неотвратимость, что заставляет сделать последний, самый трудный шаг. Они были здесь не как спасители и не как триумфаторы. Они были здесь как грешники, пришедшие за отпущением.

Он взял планшет, и его пальцы на мгновение сжали его так сильно, что костяшки побелели. Затем он кивнул ей, глубоко вздохнул и толкнул дверь. Холодный уличный воздух ударил в лицо, пахнул пылью и влажным камнем. Дорога закончилась. Впереди был только тихий голос моря, ждущий их за старой деревянной дверью.

Дверь открылась прежде, чем Кейджи успел поднести палец к звонку. Словно Сато-сан ждала их, стоя за тонкой створкой, вслушиваясь в шаги на лестнице. Она выглядела точно так же, как и в день их первой встречи: аккуратная седая прическа, простое темное кимоно, прямая, несгибаемая спина. Но в ее глазах, темных и глубоких, как омуты, не было и тени оживления или надежды. Был лишь бездонный, испытующий покой.

— Танака-сан, Ами-сан, — ее голос был тихим, обветренным, как морской камень. — Входите. Я приготовила чай.

Они молча прошли за ней в небольшую, безупречно чистую комнату. Воздух был напоен тонкими ароматами — заваренного зеленого чая, старой древесины и сухих трав. Здесь время текло иначе: медленно, плавно, как глубокое океанское течение. Беспорядок и боль, что они принесли с собой, казались здесь кощунством.

Сато-сан жестом указала на татами перед низким столиком. Они опустились, чувствуя себя неуклюжими, чужими в этом храме тишины. Старушка разливала чай неторопливыми, выверенными движениями. Ее руки — тонкие, с узловатыми, изуродованными артритом суставами — не дрожали.

Кейджи поставил планшет на стол. Пластиковый прямоугольник казался инородным телом, космическим кораблем, приземлившимся в древнем саду камней.

— Мы… нашли «Сёё-мару», — тихо сказал он, и его голос прозвучал грубо и громко, нарушая хрупкую гармонию комнаты.

Сато-сан медленно кивнула, не выражая ни радости, ни горя. Она закончила разливать чай и отпила маленький глоток из своей чашки, прежде чем поднять на него взгляд.

— Покажите мне, — просто сказала она.

Кейджи запустил ролик. Торжественная музыка снова заполнила комнату, но здесь, в этом пространстве, она звучала фальшиво и пошло. Он смотрел не на экран, а на лицо Сато-сан. Оно оставалось невозмутимым, каменным, пока камера плыла над «Кладбищем». Ни один мускул не дрогнул, когда на экране появилось название «Сёё-мару». Казалось, она не дышала.

Когда свет погас, в комнате воцарилась тишина, более глубокая, чем любая океанская бездна. Кейджи готовился к слезам, к горю, к упрекам. Он сжимал кулаки под столом, чувствуя, как по спине ползет ледяной пот.

Сато-сан медленно подняла на него взгляд. И в ее темных, как ночное море, глазах он увидел не боль, не отчаяние. Он увидел… понимание. Древнее, как сами волны, знание.

— Он не вернется, — прошептала она, и это была не констатация факта, а начало чего-то большего. Она перевела взгляд на Ами, на ее бледное, исхудавшее лицо, на повязку на плече. — Океан-сама не отпускает своих детей. Он только… меняет их форму.

Она снова посмотрела на Кейджи, и ее взгляд был тяжелым и проницательным.

— Вы принесли ему дань. Своей болью. Своим страхом. — Она слегка склонила голову. — Теперь его дух спокоен. И мой — тоже. Спасибо вам.

Эти слова обрушились на Кейджи не как прощение, а как приговор. Не оправдательный, а выносящий окончательный вердикт их миссии. Сато-сан видела не видеоролик. Она видела их. Их раны, их страх, их жертву. Она поняла то, что они и сами еще не до конца осознали: они заплатили за это знание высшую цену. И в ее благодарности была не вежливость, а признание этого страшного баланса.

Голос моря, который они ждали, оказался не криком и не стоном. Он был тихим, мудрым шепотом старухи, принявшей вечность как данность. И этот шепот был страшнее любого урагана.

Слова Сато-сан повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как морской туман. Кейджи сидел, ошеломлённый, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он готовился к чему-то — к слезам, к обвинениям, к горькому молчанию. Но не к этому бездонному, всепонимающему спокойствию. Её благодарность обжигала, как лед. Это была не благодарность за услугу. Это было признание жертвоприношения.

Он попытался что-то сказать, найти нужные, приличные слова — «мы просто делали свою работу», «приносим свои соболезнования». Но язык не повиновался. Любая фраза казалась жалкой, пустой и неуместной перед лицом этой простой, страшной истины: Вы принесли ему дань. Своей болью. Своим страхом.

Вместо него заговорила Ами. Тихий, сдавленный звук, больше похожий на стон, вырвался из её губ. Кейджи обернулся и увидел, как по её бледным, осунувшимся щекам медленно, одна за другой, покатились слезы. Они текли беззвучно, не искажая лица, словно прорываясь сквозь плотину, что сдерживала их всё это время. Это были не истеричные рыдания отчаяния, а тихие, очищающие слезы признания правды. Правды, которую изрекла эта старая женщина.

Сато-сан молча наблюдала за ней, и в её взгляде не было ни жалости, ни удивления. Было лишь то же понимание. Она мягко кивнула, как будто говорила: «Да. Именно так. Это и есть цена».

— Теперь его дух спокоен, — повторила она, на этот раз глядя прямо на Ами. — И ваш долг исполнен. Не передо мной. Перед морем.

Кейджи почувствовал, как на его плечи ложится новый груз, куда более тяжёлый, чем тот, что он принёс сюда. Груз не вины, а ответственности. Сато-сан не просто приняла весть. Она благословила их жертву. Она сделала их боль и страх осмысленными, частью некоего древнего, неумолимого порядка вещей. И в этом благословении была бездна. Отныне они были связаны с этой тайной, с этим «Кладбищем», не просто как свидетели, а как причастные. Как те, кто прошёл обряд и остался жив, чтобы нести это знание дальше.

Он опустил голову, не в силах выдержать проницательного взгляда старухи. Он чувствовал себя обнажённым, увиденным насквозь. Все его попытки спрятаться за легендой Танаки, за маской профессионала, рассыпались в прах перед этим простым, ясным знанием. Она видела не японского моряка. Она видела человека, заглянувшего в бездну.

Они пили чай в гнетущем, но странно умиротворяющем молчании. Музыка видеоролика, фальшивая и громкая, окончательно ушла из сознания, растворившись в тихом шелесте закипающего чайника и мерном дыхании трёх людей, связанных теперь нитью, прочнее стали.

Когда они поднялись, чтобы уйти, Сато-сан не стала их удерживать. Она проводила их до двери, её фигура в проёме была прямой и незыблемой, как скала.

— Не вините себя, — сказала она им вдогонку, и это прозвучало не как утешение, а как приказ. Как заклинание. — Океан-сама выбрал вас. Не вам противиться его воле.

Дверь закрылась. Они снова оказались в сером, безразличном свете дня. Но мир вокруг уже не казался чужим. Он был другим. И они в нём — другими. Они не сбросили свой груз у порога старого дома. Они унесли его с собой, освящённый и признанный. И этот груз был теперь в тысячу раз тяжелее.

Они молча шли по пустынному переулку, и каждый шаг отдавался в ушах Кейджи оглушительной тишиной. Скрип гравия под подошвами, отдаленный гул города — все это казалось теперь бутафорией, жалкой попыткой мира заглушить тот разговор, что остался за старой деревянной дверью.

Такси ждало на том же месте, водитель дремал, откинув сиденье. Они молча уселись на свои места. Запах искусственной «альпийской свежести» теперь резал обоняние, вызывая тошноту. Он был символом всего фальшивого, поверхностного, что осталось в той жизни, что они вели до «Клыка».