Ами лежала на боку, прикрыв глаза рукой, но Кейджи знал, что она не спит. Ее дыхание было слишком напряженным, слишком контролируемым, чтобы быть дыханием спящего человека. Каждый неосторожный вдох, затрагивавший поврежденные мышцы плеча, отзывался на ее лице едва заметной судорогой боли.

— Чай? — тихо спросил Кейджи, стоя на пороге.

Она медленно покачала головой, не открывая глаз.

— Нет. Сделаем это сейчас. Пока есть силы.

Он кивнул. «Это» — был смонтированный ночью ролик. Тот самый, что должен был стать сенсацией. Он запустил видео на большом мониторе. Комната наполнилась торжественной музыкой. Голос за кадром — его собственный, но отстраненный и гладкий, как отполированная галька, — вещал о «разгадке вековой тайны» и «торжестве человеческого духа».

На экране поплыли кадры: немного скрытый водой «Клык» скалы, нагромождения корпусов кораблей разных эпох, имена, имена, имена кораблей, и, наконец, крупный план на название «Сёё-мару».

Ами смотрела, не отрываясь. Ее лицо было каменной маской, но Кейджи видел, как сужаются ее зрачки, когда камера скользила по особенно мрачной панораме «Кладбища». Она смотрела не на открытие. Она смотрела на место, где ее рационализм разбился о нечто древнее и непостижимое. На источник кошмара, который теперь жил в ней.

Когда музыка отзвучала, в комнате повисла тягучая тишина. Они молчали, глядя на черный экран, в котором отражались их бледные лица.

— Они увидят только корабли, — тихо, почти беззвучно, произнесла Ами. — Ржавчину и историю. Красивую, страшную сказку.

Она перевела на Кейджи усталый, пустой взгляд.

— Они не увидят самого главного. Они не почувствуют того… взгляда. Того, что смотрело на нас оттуда, из темноты.

Кейджи молча выключил монитор. Она была права. Они создали идеальную упаковку для кошмара. Мир получит зрелище, не заплатив той цены, которую заплатили они. И в этом была горькая, унизительная профанация их страха, их боли, их экзистенциального ужаса. Они должны были нести это знание в себе, как тяжелый, невидимый груз, притворяясь триумфаторами.

— Сато-сан, — просто сказал он, глядя в окно на серое небо.

Ами закрыла глаза и снова кивнула, на этот раз с обреченным пониманием.

— Да. Сато-сан. Ей мы обязаны правдой. Хотя бы той частью, что можно показать.

Этот долг был единственным якорем в бушующем море их вины и страха. Единственная нить, связывающая их с миром людей, который они для себя уже похоронили у подножия подводной скалы. Они должны были сделать этот шаг — вынести свою боль на суд тихого голоса моря, что ждал их в доме старой женщины.

Тишина после выключенного монитора оказалась гуще и тяжелее прежней. Она висела в комнате плотной пеленой, наполненной отзвуками мажорной музыки и невысказанными мыслями. Ами отвернулась к стене, сделав вид, что пытается снова уснуть, но Кейджи видел неестественную скованность ее спины — она просто не могла больше смотреть на него, на экран, на эту комнату, где призраки с «Кладбища» чувствовались острее, чем в порту.

Кейджи остался сидеть перед темным экраном. Его пальцы сами собой потянулись к клавиатуре, чтобы снова запустить ролик, проверить монтаж, найти хоть какие-то огрехи — любое дело, лишь бы не думать. Но он заставил себя остановиться.

Мысль о визите к Сато-сан вызывала в нем физическую тошноту. Представить себе ее тихую, опрятную комнатку, запах чая и старых книг, ее морщинистые руки, сложенные на коленях в ожидании вестей о сыне… а затем — вот это. Этот яркий, продающийся продукт, этот суррогат правды. Как он посмотрит ей в глаза? Что скажет? «Ваш сын погиб в месте, от которого стынет кровь, а мы превратили его могилу в телевизионное шоу»?

Он встал и подошел к окну. Город жил своей жизнью. Кто-то спешил на работу, кто-то вел детей в школу. Обычные заботы обычных людей. А он стоял здесь, причастный к знанию, которое отделяло его от этого мира непроходимой стеной. Он был носителем вируса иного понимания реальности, и мысль нести этот вирус в дом к старой женщине казалась ему кощунством.

«Брось это, — шептал внутренний голос, голос Алексея Петрова, ученого, привыкшего к чистоте фактов. — Оставь ее в покое. Ее неведение — благо. Она доживет свой век с надеждой, что лучше, чем с этим ужасом».

Но тут же, из глубин его существа, поднимался другой голос — голос Арханта, того, кем он становился. Этот голос был тише, но тверже. Он не спорил, а просто констатировал: «Долг. Не перед телезрителями, не перед корпорациями. Долг живого перед мертвым. Долг нашедшего перед ждущей. Ты прошел через ад не для сенсации. Ты прошел, чтобы дать ей покой. Это единственная чистая причина во всей этой грязной истории».

Он обернулся и посмотрел на Ами. Она лежала неподвижно, но по напряжению ее плеч он понял — она не спит и ждет его решения.

— Я не могу, — хрипло сказал Кейджи, больше себе, чем ей. — Принести ей это... это всё, что у нас есть вместо её сына. Якорь вместо человека. Это же бесчеловечно.

Ами медленно перевернулась. Ее глаза были сухими и очень усталыми, но в них не было и тени сомнения.

— Ты должен, — ее голос был тихим, но абсолютно твердым. В нем звучала не просьба, а констатация факта. — Она не ждала красивого праха. Она ждала правды. Да, той, что можно потрогать. Ту правду мы нашли. А нашу… нашу боль мы оставим при себе. Это наш крест, а не ее.

Она помолчала, глядя на него с странным сочетанием жалости и решимости.

— Она заслужила знать, что ее ожидание окончено. А мы… мы заслужили этот визит. Как искупление.

Слово «искупление» повисло в воздухе. Оно было точным, как хирургический скальпель. Да, это был не просто долг. Это был акт очищения. Горькое, болезненное лекарство для их собственных душ.

Кейджи глубоко вздохнул, словно готовясь к погружению. Он кивнул. Сомнения не исчезли, они просто отступили, уступив место тяжелой, неотвратимой необходимости.

— Хорошо, — сказал он. — Поедем.

Город за стеклом такси был словно поблёкшей фотографией из другой жизни. Кейджи смотрел на проплывающие улицы, на людей с покупками, на детей, гоняющих мяч у подъезда, и чувствовал себя пришельцем. Эти картинки не вызывали в нем ничего, кроме странной, отстраненной пустоты, будто он наблюдал за миром через толстое бронестекло. Запах машины — ароматизатор «альпийская свежесть», смешанный с запахом старой кожи сидений — казался приторным и искусственным после соленого, пронизывающего дыхания океана.

Ами сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в свое окно. Но взгляд ее был обращен внутрь, в те темные глубины, куда не мог проникнуть солнечный свет этого ясного утра. Она не произносила ни слова, и ее молчание было громче любого крика. Оно было тяжелым, осязаемым, заполняющим все пространство салона. Таксист, пожилой мужчина с усталым лицом, пару раз попытался завести беседу — о погоде, о пробках, — но, наткнувшись на ледяную стену их отрешенности, сдался и включил радио. Бодрый голос диджея, вещавший о новых хитах, звучал злой, кощунственной пародией на их состояние.

Кейджи ловил в окне отражение Ами. Бледное, осунувшееся лицо, темные круги под глазами. Она казалась хрупкой, почти прозрачной, словно ее земная оболочка могла в любой момент рассыпаться, выпустив наружу накопленный ужас. Он вспомнил ее в их первую экспедицию — уверенную, с горящими глазами, с картами и приборами в руках, с ясной, как математическая формула, верой в то, что мир можно измерить, объяснить и покорить. Теперь от той Ами почти ничего не осталось. И он знал, что стал причиной этой метаморфозы.

Он сжал лежащий на коленях планшет. Казалось, от него исходил не холод пластика, а могильный холод глубин. Внутри была их «правда» — яркая, упакованная, неверная. Он чувствовал себя не вестником, несущим долгожданные вести, а палачом, едущим к месту казни с отточенным топором. Каждый метр, приближавший их к дому Сато-сан, отдавался в его душе тяжелым, мертвым грузом. Он вез ей не ответ, а приговор. Не утешение, а груз знания, который, он чувствовал, может раздавить и ее.