Люди думают, что история Глубинных началась с первого вдоха водой. Они ошибаются. Она началась с Огня.

Она началась с тихого крика в пустоте — с Судного луча, что сорвался с гибнущих рукавов Ориона миллиарды лет назад. Он летел сквозь безвременье, мимо рождающихся и угасающих солнц, неся в себе семена иного миропорядка. Земля и Солнце были еще межзвездной пылью, когда он начал свой путь. И когда этот реликтовый посланник мёртвой звезды наконец пронзил нашу атмосферу, он расплавил не только небо — он переписал сами законы нашего бытия.

За Огнём пришёл Пепел. Пепел Шанхая, Пекина, Дели и Сеула, в которые испуганный Запад швырнул свои «ответы небесному возмездию», пытаясь старым огнём убить новый. За Пеплом пришёл Исход. Бесконечный поток тех, кому некуда было вернуться, потянулся на восток — в новую, суровую и голодную империю, в мою бывшую Родину, Россию, ставшую последним бастионом старого человечества.

Ами и я были среди первых, кого коснулось величие и безумие нового мира. Мы были на «Колыбели», когда магия реликта впервые шепнула нам на ухо на языке обжигающего холода и тихой силы. Мы увидели, как рушится старый порядок, и прозрели: нам нет в нём места.

Мой путь от Алексея Петрова, учёного, ставшего ненужным ещё до конца света, до Кейджи Танаки, призрака с украденным именем и выкованным телом, был долог. Это был путь через страх, боль и великий, всепоглощающий обман. Но он привел меня к ней. К Ами. К ним. К близнецам, что чувствовали мир как единое целое. К нам, первым, кто осмелился не цепляться за старое берега, а начал строить новые — из бездны.

И всё это — лишь пролог. Тень от брошенного камня перед самой вспышкой. Предыстория перед истинным началом. Ибо наша настоящая история началась не с Огня, а с первого шага в Бездну...

Воздух обжигал лёгкие, как раскалённый шлак. Каждый вдох давался с хриплым, свистящим усилием, каждый выдох вырывался коротким, прерывистым спазмом, выталкивая из горла едкую, солёную слизь. Она вытекала из носа и рта густыми, жгучими каплями, заставляя его давиться и кашлять, лёжа на прохладном, шершавом, неумолимо твёрдом дереве палубы.

Кейджи не чувствовал своего тела. Вернее, чувствовал его слишком остро, до боли, до тошноты. Кожа, привыкшая к бархатному, всеобъемлющему объятию бездны, теперь кричала от каждого прикосновения — грубого ветра, шероховатости палубы, капель воды, которые казались иглами. Слух, обострённый до немыслимых глубинных частот, оглушённо гудел от привычного скрипа снастей, плеска волн и собственного хриплого дыхания. Мир, некогда такой знакомый, обрушился на него грубым, резким, невыносимо громким и хаотичным ударом.

Он был чужой. В своём же теле. На своём же корабле.

Сильные, уверенные руки переворачивали его на бок, кто-то вытирал лицо грубым, впитывающим полотенцем. Ткань показалась наждачной бумагой.

— Дыши, — прозвучал над ухом голос Ами. Нежный, но со стальным, не допускающим возражений стержнем внутри. — Медленно. Ты здесь. Ты на поверхности. Это просто воздух. Просто ветер.

Он попытался сфокусироваться на её лице, поймать знакомые черты в расплывчатом мареве. Оно было бледным, как бумага, глаза — огромными, тёмными озёрами, полными не облегчения, а того же леденящего, животного ужаса, что видел он в своём отражении в воде всего час назад. Она видела не его возвращение. Она видела, как часть того, кого она знала и любила, осталась там, внизу, в мраке, и на палубу выбралось нечто иное, новое, пугающее.

Рин и Рэн молча стояли на коленях рядом, их обычно идеальная синхронность на мгновение была сломана. Рэн отвернулся, сжимая поручень так, что его костяшки побелели, не в силах смотреть на мучительные конвульсии капитана. Рин, наоборот, впилась в Кейджи взглядом, широко распахнутыми глазами, пытаясь понять, запомнить, проанализировать каждый его вздох, каждый спазм — как если бы она уже готовилась к собственному погружению.

Прошёл может быть час, может быть вечность, наполненная лишь хрипами, свистом ветра и далёким криком чаек, который резал слух, как стекло. Постепенно дрожь в теле сменилась ледяной, кристальной, почти машинальной ясностью. Сознание, отринув шок, начало выстраивать новые нейронные связи, принимая обновлённую, странную карту реальности. Он с трудом сел, опираясь спиной о твёрдый, надёжный борт. Руки всё ещё мелко дрожали.

— Вода... — его голос был чужим скрипом, голосом робота, только что научившегося говорить. — Она... тяжёлая. Плотная. Как жидкий металл. Давит... но не давит. Обнимает.

Он посмотрел на свои ладони, будто впервые видя их. Кожа на кончиках пальцев сморщилась, но не от воды, а от чего-то иного, от чудовищного перенапряжения, от смены режима работы каждой клетки.

— И тихо... — добавил он, и его взгляд стал отрешённым, устремлённым внутрь себя, в те самые глубины, которые он только что покинул. — Так тихо, что слышно, как растут ракушки на обшивке «Синсё-мару» за тридцать метров. Как песок оседает на дно. Как бьётся сердце у кальмара, проплывающего мимо.

Ами протянула ему кружку с пресной, прохладной водой. Он сделал небольшой глоток, и прохладная, чистая влага показалась ему самой большой, самой невероятной роскошью в мире. Она была другой. Не такой, как та вода.

— Инстинкт... — она произнесла тихо, глядя куда-то мимо него, на линию горизонта. — Ты поборол его. Мы видели... как ты борешься. Кашлял... твой организм отвергал... это было похоже на агонию.

— Он не отвергал, — резко, почти грубо перебил её Кейджи, и в его сорванном голосе впервые прозвучали нотки старого, учёного азарта, смешанного с глубинным ужасом перед открытием. — Он... перезагружался. Это как... как заставить компьютер с Windows запустить Unix. Со скрипом, с ошибками, с дикой болью и непониманием на аппаратном уровне... но система приняла новый код. Приняла!

Он поднял на них взгляд, и в его глазах, покрасневших от солёной воды, горел тот самый холодный, нечеловеческий огонь, который они видели перед самым погружением.

— Это работает. Не так, как дыхала. Иначе. Глубже. Это... настояще.

Он сделал ещё один, уже более уверенный глоток воды, и рука его почти перестала дрожать.

— Мы не просто нашли корабль. Мы нашли дверь. И мы только что в неё вошли.

Он обвёл взглядом троих — Ами, всё ещё испуганную и собранную, как тигрица, готовую к защите, и близнецов, заворожённых и готовых на всё.

— И теперь нам нужно решить, — его голос окреп, в нём зазвучали привычные командирские нотки, — что мы будем делать в новом доме.

Тишина, что воцарилась на палубе, была уже не прежней. Она была тяжёлой, как вода на глубине, плотной и такой же многообещающей. Они пережили не погружение. Они пережили рождение. И теперь им предстояло сделать свой первый настоящий вдох в новой жизни.

Тишина на «Умихару» после возвращения Кейджи была иного качества. Прежняя, отчаянная и напряжённая, сменилась натянутой, как тетива лука, и сосредоточенной, густой, как смола. Они не праздновали. Они молча, с почти ритуальной точностью, провели инвентаризацию своей добычи, которая не звенела монетами, а мерцала холодным, синим светом экранов ноутбуков, разбросанных по кают-компании.

Воздух пахл кофе, крепким и пережжённым, и солёной сыростью, въевшейся в одежду. На столе лежали забытые тарелки с засохшими остатками еды, а на полу валялось мокрое спасательное снаряжение, сброшенное впопыхах.

Кейджи откинулся от ноутбука, потирая переносицу. Глаза болели от часов кропотливой работы с видеофайлами, от ярких лучей прожекторов на тёмном фоне глубин.

— Итак, — его голос был хриплым от усталости, но твёрдым и чётким. Он посмотрел на троих своих сообщников, собравшихся вокруг стола. — Актив у нас в руках. Час сырого видео высочайшего качества. Возможно, лучшие в мире кадры затонувшего корабля на такой глубине. И единственные, абсолютно точные координаты «Синсё-мару». Теперь главный вопрос: как мы превратим это из простого видео в оружие? Не в дубину, а в скальпель. В ключ, который отопрёт нам все двери.