— Ты серьёзно? — недоверчиво бровь поднял Рэн. — Мы будем спрашивать у дельфинов про корабль? Это же...

— Это гениально, — перебил его Кейджи. Его голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. Он уже видел это. Не как безумную фантазию, а как логичную, пусть и фантастическую, операцию. — Мы не можем объяснить им, что такое «корабль» или «1978 год». Но мы можем использовать ассоциации. Как с детьми. Или с теми, кто не знает нашего языка.

Энтузиазм, тлевший под спудом усталости и разочарования, вспыхнул с новой силой. Идея, рождённая как шутка, начала обрастать плотью.

— Правильно! — подхватила Ами, её глаза загорелись. — Мы можем использовать картинки! Рисунки! Показывать им изображения и подкреплять их звуками, которые они уже понимают!

— Рыба — «еда», — начал перечислять Рэн, уже втягиваясь в игру, его скепсис сменился азартом.

— Акула — «опасность», — добавила Рин.

— А потом покажем рисунок корабля, — закончил Кейджи. — И спросим... спросим: «Где?» Или... «Большая рыба?» «Опасность?» Мы не знаем, как они это воспримут. Но это стоит попробовать.

Они говорили наперебой, их голоса сливались в единый гул творческого напряжения. Чувство безысходности, оставшееся после дня пустых поисков, было сметено этой новой, сумасшедшей надеждой. Это был не побег от реальности. Это был прыжок в новую реальность, где правила писали они сами.

— У нас есть ватман? Фломастеры? — практично спросила Ами, уже мысленно составляя список.

— В моих запасах должны быть, — кивнул Кейджи. — С вещами из старой жизни перетащил.

— Значит, план на завтра меняется, — Рэн ударил кулаком по ладони, и по его лицу расплылась широкая, почти мальчишеская ухмылка. — Утром не включаем сонар. Включаем фломастеры!

Смех на этот раз был общим, лёгким и освобождающим. Они сидели в сгущающихся сумерках, а перед ними на столе лежал не планшет с картами, а чистый лист бумаги — в прямом и переносном смысле. Они снова были первооткрывателями. Но на этот раз они открывали не дно океана, а новый, невероятный способ с ним говорить. И в этом безумии была своя, совершенная логика.

Ночь на «Сирануи» прошла не в тревожном сне, а в приглушённом гуле творчества. Каюта, обычно погружённая в темноту после заката, теперь была освещена тёплым светом портативной лампы. Воздух пах бумагой, пластиком и едва уловимым запахом маркера.

Стол был завален художественными принадлежностями. Ами, с торжествующим видом, извлекла из недр своего рюкзака рулон плотного ватмана и набор спиртовых маркеров — наследие её университетских времён, когда нужно было готовить плакаты для конференций.

Работа закипела с неожиданным азартом. Они чувствовали себя не исследователями на грани отчаяния, а скорее детьми, готовящимися к самой важной игре в их жизни.

— Главное — простота и контраст, — как настоящий учёный-полевик, инструктировала всех Ами. — Никаких полутонов. Чёткие, жирные линии. Они должны быть видны под водой с нескольких метров.

Рин, с её врождённой точностью, взяла на себя роль картографа абсурда. На первом листе она вывела идеально ровный контур рыбы — стилизованной, но безошибочно узнаваемой. Она закрасила её ярко-синим маркером.

— «Еда», — констатировала она, и Рэн, стоявший рядом, издал короткий, отчётливый щелчок, который они договорились использовать для этого понятия.

Второй лист достался Рэну. Он с азартом нарисовал угрожающий силуэт акулы с зубастой пастью, залив его чёрным. Его щелчок для слова «опасность» получился более резким, отрывистым.

Затем настал черёд главного экспоната. Все замолчали, когда Кейджи развернул третий лист ватмана. Он работал медленно, тщательно, сверяясь с фотографией «Сёё-мару», которую им дала старая Сато-сан. Под его рукой на белой поверхности появился неуклюжий, но абсолютно узнаваемый силуэт траулера: высокая рубка, мачта, характерный изгиб корпуса. Он закрасил его тёмно-серым. Корабль выглядел призрачным, иконкой на чистом поле.

— А какой звук... для корабля? — задумалась Рин.

— Не знаем, — честно ответил Кейджи. — Покажем картинку и издадим вопросительный звук. Тот, что они сами используют, когда в чём-то не уверены. Мы его слышали.

Они закончили далеко за полночь. Три рисунка лежали на полу каюты, как артефакты неизвестной цивилизации. Простые, даже примитивные, но для них в этих линиях была заключена вся надежда.

Утро встретило их не розовым рассветом, а плотной пеленой низких облаков. Воздух был влажным, тяжёлым, предгрозовым. Но настроение команды это не портило. После завтрака они торжественно, как священный свиток, вынесли на палубу свои рисунки, упакованные в прозрачный влагозащитный тубус.

Вода в проливе была свинцовой, неподвижной. Они не стали ждать, пока дельфины появятся сами. Рин и Рэн спустились в воду и, держась за трап, начали издавать призывные щелчки и свисты — те самые, что выучили накануне.

Прошло минут десять томительного ожидания. И вот, из серой мглы появились знакомые спинные плавники. Та же стайка. Они подплыли медленнее, с опаской, словно чувствуя необычность происходящего.

Эксперимент начался. Ами, оставшаяся на палубе для страховки, спустила в воду первый рисунок — рыбу. Рин, держа его перед собой, громко и чётко щёлкнула: «Еда!»

Дельфины замерли, их любопытные глаза изучали яркое пятно. Один из них приблизился, почти коснулся рыла картинки, и в ответ издал свой собственный, более сложный щелчок. Успех!

Следом пошла «акула». Рэн, нахмурившись для правдоподобия, показал рисунок и издал предупреждающий трель: «Опасность!» Дельфины отплыли чуть дальше, их щелчки стали тревожными. Они поняли.

Сердце Кейджи, наблюдавшего с палубы, забилось чаще. Настал черёд главного. Он сам спустился в воду, взяв из рук Рин третий, самый важный лист. Он медленно развернул его перед ближайшим дельфином, самым крупным, казавшимся вожаком.

— Корабль, — произнёс Кейджи мысленно, а вслух издал тот самый, вопросительный, восходящий свист, который они слышали от дельфинов накануне. Звук означал: «Что это? Где?»

Дельфин замер. Его умный, тёмный глаз перевёлся с рисунка на лицо Кейджи, потом снова на рисунок. Казалось, в его взгляде мелькнуло не просто любопытство, а нечто большее — узнавание? Невозможно было сказать. Он молчал так долго, что надежда начала угасать.

И тогда он резко щёлкнул. Не вопросом, а каким-то другим, настойчивым звуком. Он развернулся и сделал несколько кругов вокруг Кейджи, его щелчки участились, стали нетерпеливыми. Потом он отплыл на несколько метров, остановился и снова оглянулся, явно ожидая чего-то.

— Он... он зовёт нас за собой? — прошептала Рин, не веря своим глазам.

Вожак издал ещё одну серию быстрых, повелительных щелчков и медленно поплыл прочь от «Сирануи», в сторону открытого моря. Остальные дельфины последовали за ним.

Кейджи, Ами, Рин и Рэн переглянулись. В их глазах читался один и тот же вопрос, смешанный с невероятным, сумасшедшим восторгом. Это сработало. Непонятно как, необъяснимо, но сработало.

— Заводи мотор! — крикнул Кейджи Ами, уже вылезая на палубу. — Они ведут нас!

Команда прозвучала как выстрел, разорвавший звенящую тишину. На мгновение все замерли, поражённые простотой и безумием происходящего. Дельфины не просто поняли вопрос — они вызвались быть проводниками.

Затем мир взорвался действием.

Ами рванула в рубку. Послышался резкий, уверенный щелчок стартера, и скромный двигатель «Сирануи» ожил с первым же оборотом, заурчав глухим, готовым к работе басом. Рин и Рэн, словно два синхронизированных механизма, одним движением втянули на борт трап и отдали швартовы, которых, впрочем, и не было — они были уже на чистой воде.

Кейджи не отрывал взгляда от удаляющихся спинных плавников. Дельфины плыли не спеша, явно давая своему неуклюжему попутчику время сориентироваться. Они не уплывали прочь — они вели.